December 18th, 2012

Воспоминание Ганса Баура, личного пилота Адольфа Гитлера. (часть 1)

Подборка из мемуаров Ганса Баура

http://skepticism-images.s3-website-us-east-1.amazonaws.com/images/jreviews/Adolf-Hitler-Mein-Kampf.jpg

Я запомнил один такой случай. За ее рулем была женщина. Гитлер толкнул меня локтем и сказал: «Смотри, Баур, изящная, словно сошедшая с картинки женщина, прекрасная женщина!» Я ничего не знал о личной жизни Гитлера в то время, точно так же ничего не знал и о его взаимоотношениях с женским полом. Несмотря на это, я не смог удержаться от замечания: «Мне искренне вас жаль». – «Почему?» – спросил он. «Потому что вы общаетесь с женщинами только на расстоянии». На это Гитлер ответил: «Ты совершенно прав. Я не могу себе позволить поддерживать с ними близкие отношения. Из-за женщин могут возникнуть различные сплетни, а я как человек, находящийся в центре общественного внимания, должен их избегать. Если ты заведешь интрижку, до этого никому нет дела, но если я позволю себе подобные вольности, то скоро не смогу появиться на публике. Женщины не умеют хранить молчание». Гитлер тщательно избегал любых контактов, которые могли бы повредить его репутации или запятнать его ореол.

Гитлер стоя приветствовал ликующие толпы. Внезапно из толпы полетели булыжники из мостовой, которые швыряли несколько коммунистов, спрятавшихся за стоявшими впереди женщинами и детьми. Один из камней полетел прямо в автомобиль Гитлера, но, поскольку машина двинулась в том же самом направлении, он получил только небольшую царапину на голове. Гитлер выпрыгнул из автомобиля, размахивая кнутом из кожи гиппопотама, но не смог никого догнать, так как коммунисты уже успели скрыться. Если бы камень прилетел с противоположной стороны, он наверняка пробил бы Гитлеру череп.

Гитлер летал часто, поскольку хотел вникнуть во все проблемы государства. Также часто со мной летали и лица из его ближайшего окружения. На первых порах, если он не собирался лететь, то с готовностью предоставлял свой самолет в распоряжение других. Он полностью мне доверял. Людям, которые были ему особенно дороги, он разрешал летать только со мной.

Я мог приходить туда в любое время, когда захочу, точно так же, как и в рейхсканцелярию. С этого времени я почти каждый день завтракал и обедал вместе с ним.

Разумеется, мне было весьма любопытно познакомиться с подробностями личной жизни Гитлера, узнать, как он отдыхал. Например, в саду возле рейхсканцелярии жило много ручных белок. Когда там появлялся Гитлер, две или три из них подбегали к нему и взбирались на плечо. Они любили орехи, и Гитлер всегда носил их в кармане, когда прогуливался по саду рейхсканцелярии. Я часто предлагал ему принести еще орехов, когда их запасы у него кончились, но Гитлер возражал: «Нет, Баур, это не входит в твои обязанности». Он вызывал слугу, который тут же появлялся из-за дерева с орехами в руках.

18 апреля 1933 года в Венеции состоялась первая официальная встреча между Гитлером и Муссолини. Мы планировали приземлиться в Венеции в полдень. Но оказались уже почти на месте в 11.55. Гитлер решил: «Мы подождем немного и приземлимся ровно в двенадцать часов дня!» – хотя Муссолини уже было видно в толпе встречающих, собравшихся в аэропорту. Мы кружили над Венецией в течение пяти минут. Гитлер дал понять, что вид волшебного города произвел на него большое впечатление. Приветствия между ним и Муссолини казались исполненными искренней теплоты. Последний поднялся на борт самолета.
Переговоры проходили в замке, расположенном в окрестностях Венеции. В них также принимали участие итальянский министр иностранных дел и его германский коллега фон Нейрат. Мы стояли в стороне, на расстоянии 100 метров. Мы могли видеть, что от сердечных приветствий мало что осталось. Конечно, мы не могли ничего слышать, но было заметно, что партнеры по переговорам выглядят разочарованными и злыми. Как Гитлер, так и Муссолини по нескольку раз топали ногами по земле и оживленно жестикулировали. Главным предметом переговоров был австрийский вопрос. Муссолини придерживался иной позиции, нежели Гитлер, и не мог согласиться с тем, что австрийским национал-социалистам надо дать полную свободу действий. Напротив, в тот момент он поддерживал действующее австрийское правительство, боровшееся с ними. Наши наблюдения лишили нас иллюзий, что стороны придут к взаимному согласию. И в самом деле, переговоры продолжались несколько часов, но во время обратного полета в Германию Гитлер не обмолвился о них и словом, ничего не рассказывал он о них и позднее.

Несомненно, осторожность Гитлера основывалась на постоянных опасениях за свою жизнь. Он чувствовал себя гораздо защищенней в воздухе, чем на поезде, где обеспечить безопасность гораздо труднее. Например, если требовалось совершить путешествие на поезде из Берлина в Мюнхен, то об этом, так или иначе, ставились в известность около пяти тысяч совершенно разных людей, включая сигнальщиков на разъездах. Поэтому осуществить покушение с использованием мины нажимного действия было не так уж и трудно. Гитлер менял свои маршруты внезапно, неожиданно и без всяких предварительных уведомлений. Используя подобную тактику, он старался обезопасить себя. Я приезжал в аэропорт за полчаса до вылета, но поскольку я часто летал с министрами и другими лицами, которых приказывал доставить Гитлер, то был единственным человеком, который достоверно знал, будет ли на этот раз на борту самолета он сам, или же это будет кто-то другой.

До меня доходили всякие слухи о Еве Браун. Во время пребывания в заключении меня часто спрашивали, был ли я с ней знаком. Наверняка сам факт существования этой женщины стал для многих сюрпризом. Для гораздо большего числа людей – разочарованием. Этот эпизод из всей рассказанной мной истории, вероятно, наиболее душевный. Вот что следует рассказать о Еве Браун. Она не играла никакой роли в политике, и у нее не было больших амбиций, не считая желания провести всю свою жизнь рядом с Гитлером. Все, кто знал ее, восхищались ее женственностью. Вокруг имени Евы Браун появилось множество всяких нелепостей – все они основаны на ложных слухах и легендах. Она не жаждала больших достижений, но была преисполнена достоинства. Она была женщиной, которая хотела сделать мужчину счастливым и находила в этом иногда болезненное наслаждение. Я ценил ее простую манеру поведения и ее эмоциональную натуру.  Да, у нашего „папаши“ совсем был не плохой вкус . С этого момента я знал о существовании женщины, вошедшей в жизнь Гитлера, единственной женщины, к которой он был искренне привязан. Общественность осталась в неведении о подробностях взаимоотношений Гитлера и Евы Браун. Ходили только слухи, состоявшие из смеси правды и домыслов. Если Гитлер обедал только с близким кругом друзей, она всегда садилась по правую руку от него. После завершения трапезы он всегда целовал ее руку и вел ее в соседнюю комнату, чтобы там попить кофе и поговорить. Он всегда был к ней исключительно внимателен, как, впрочем, и ко всем женщинам, которые присутствовали на обеде. Я также разговаривал с Евой Браун о допустимых пределах ее взаимоотношений с Гитлером. Она понимала, что никогда не сможет стать женой человека, которого любит. Она была согласна оставаться его любовницей. Когда общественность о ней узнала, Ева была признана не просто любовницей Гитлера, а его законной женой. Не стоит преувеличивать роль Евы Браун, как это часто делалось. Она была просто несчастной женщиной, связавшей свою жизнь с некогда могущественным человеком и погибшей вместе с ним, когда удача от него отвернулась.

 Как раз накануне Рождества 1933 года моя жена встречала меня – она часто это делала – в мюнхенском аэропорту вместе с моей девятилетней дочерью Инге. Гитлер подал моей дочери руку и сказал: «Баур, в рождественские праздники многие женщины дарят мне коробки леденцов. Некоторые из них достигают полметра в диаметре. Приведи как-нибудь ко мне домой свою дочь. Я хочу подарить ей такую коробку леденцов».

  Гитлер по нескольку часов ежедневно прогуливался по парку, который на время его посещения закрывался для публики. Только тем людям, которые там уже находились, разрешалось остаться, но служители парка их предупреждали, чтобы они не отвлекали Гитлера от его размышлений. Каждый полдень он также отправлялся в горы.

После нескольких посещений Гитлер обратил внимание, что столики в непосредственной близости от него всегда зарезервированы официантами для одних и тех же пожилых дам. «Я не могу понять, что происходит, – сказал Гитлер. – При всем своем уважении к пожилым дамам я предпочел бы видеть возле себя более молодые лица». Он дал указание начальнику полиции выяснить причину происходящего, и было установлено, что, когда становилось известно о прибытии Гитлера, официанты сообщали об этом тем самым пожилым дамам за крупные чаевые. Восхищение и обожание, которые вызывал Гитлер у народа, администрация отеля использовала в своих корыстных целях, продавая чайные принадлежности и другие вещи, к которым он прикасался, по безбожно высоким ценам. Когда Гитлер об этом узнал, он перестал посещать «Кайзерхоф». Он сказал мне, что даже не предполагал, что администрация отеля такого класса может позволить себе столь неэтичное поведение.

В апартаментах фюрера, расположенных в рейхсканцелярии, каждый вечер показывали фильмы. Это делалось по просьбе Гитлера и было вызвано необходимостью отвлечься от ежедневной рутины, расслабиться, а также набраться новых впечатлений и идей. Поскольку в Германии ежегодно выпускалось всего по пятьдесят – шестьдесят картин, на экраны с разрешения министерства пропаганды выпускалось большое число американских, английских, французских, шведских и чешских фильмов. Премьера нового фильма всегда вызывала интерес.

Гитлер придерживался определенных правил вплоть до конца своей жизни. Когда подходило время для обычного тоста за здоровье главы иностранного государства, в бокалы наливали шампанское. Гитлер поднимал бокал, всегда наполненный пузырящейся минеральной водой, поскольку он никогда не употреблял алкоголь.
Гитлер никогда не купался в море, но он каждый день в течение нескольких часов прогуливался по пляжу, беседуя с отдыхающими.
По воскресеньям в течение летних месяцев Гитлер имел привычку прогуливаться в саду рейхсканцелярии, и я часто сопровождал его во время этих прогулок. Как-то раз во время одной из таких прогулок я спросил его, не надоедает ли ему гулять здесь или в сопровождении какого-нибудь из своих адъютантов. Принимая во внимание обожание и восхищение, которыми его окружали, для него были открыты любые двери и засовы. На это он ответил: «Баур, я это знаю. Но в места, которые я хотел бы посетить, я не могу отправиться. А места, в которые я могу отправиться, я не хочу посещать». Поскольку у меня вопросительно поднялась бровь, он пояснил: «Если я приму приглашение, то рано или поздно хозяйка этого дома придет ко мне с просьбой. И мне будет трудно ей отказать. Однако исполнять ее желания, которые мне не по душе, мне не хочется. Вот почему я избегаю таких приглашений».

Однаждф Гитлер мне рассказал такую историю: «В первые годы моей борьбы я жил в доме у одной торговки, которая владела овощным прилавком на Виктуалинмаркет. Когда я приходил по вечерам домой, пожилая женщина сидела за швейной машинкой, латая свою одежду. Как только я появлялся на пороге, она восклицала: „А, господин Гитлер, у вас есть сегодня что-нибудь на ужин?“ И я вынужден был честно отвечать, что нет. „О, бедняга, и когда вы только поумнеете и перестанете заниматься политикой? Я знаю, у вас добрые намерения, но вы же голодаете. В любом случае это для вас неподходящий путь. Вы должны научиться еще чему-нибудь помимо политики. Идите на стройку и там зарабатывайте свой хлеб насущный. Это прокормит вас гораздо лучше, чем политика“. Старая женщина не могла понять всего, но она давала мне бокал пива, немного теплого хлеба и две сосиски по десять пфеннигов каждая. Она ставила тарелку на стол рядом со своей швейной машинкой и говорила: „А теперь, господин Гитлер, садитесь сюда. Вы не умрете с голода, пока вы будете со мной“. Эта добрая душа всегда давала мне что-нибудь поесть, хотя я даже не всегда мог расплатиться с ней за жилье. Она делилась своими крохами с остальными бедными людьми, даже не думая о том, что однажды ее добрые дела могут быть вознаграждены. Вот видишь, Баур, я хотел бы пойти к этой старой женщине опять, но, поскольку я теперь канцлер, я не могу этого сделать».
Гитлер, которого постоянно озаряли неожиданные идеи, немедленно приказал слуге пойти и отыскать адъютанта Брукнера. Он ему сказал: «Брукнер, я только что рассказывал Бауру о старой торговке с рынка в Мюнхене. Вероятно, она отошла от дел и живет на одну пенсию, поскольку она теперь слишком стара, чтобы ходить на рынок. Постарайся узнать, что с ней случилось. Я предоставлю ей повышенную пенсию из своего личного фонда, чтобы она смогла убедиться, что я не забыл о ней». Без сомнения, так он и сделал, если пожилая женщина все еще была жива. Больше я ничего не слышал об этой истории.

Однажды, как только мы совершили посадку в Берлине, в аэропорт приехал рейхсминистр Геринг и пригласил Гитлера осмотреть его новый самолет Ju-52, который построили по специальному заказу Геринга. Самолет стоял всего лишь в нескольких метрах от нашего ангара. Он был отделан изнутри зеленой марокканской кожей, и кресла в кабине обиты такой же кожей. Самолет сиял роскошью, предназначенной напоказ. Гитлер только улыбнулся и сказал: «Да, Геринг, прекрасно, просто прекрасно!» Когда мы остались наедине, он сказал мне: «Баур, такая машина подходит для Геринга, но только не для меня. Ни при каких обстоятельствах не заказывай мне ничего подобного. Я привержен традиционному стилю, всему тому, что просто и надежно в обращении. Показуха меня не прельщает. Иначе люди будут мучительно размышлять, как я могу летать по стране в такой роскоши».

14 марта 1938 года Гитлер в Вене встретился с католическим кардиналом Иннитцером. Мы были в холле и наблюдали за тем, как Гитлер будет принимать кардинала. Гитлер встретил Иннитцера низким поклоном, я раньше никогда не видел, чтобы он делал нечто подобное перед людьми, но кардиналу он низко покланился. Кардинал также был весьма дружелюбен и любезен. Их расставание после завершения переговоров выглядело весьма сердечным. Гитлер остался весьма доволен исходом этих переговоров, увенчавшихся заключением соглашения и означавших, что дружеское расположение со стороны церкви обеспечено. Гитлер предоставил кардиналу заверения, которые тот, очевидно, воспринял как приемлемые. Присутствие Гитлера в Австрии церковь не одобряла, однако открыто она его и не отвергала.

Я уже привык к различным сюрпризам, но, когда меня вызвали в Оберзальцберг и Гитлер мне сказал: «Баур, ты полетишь вместе с Риббентропом в Москву на несколько дней», – я был крайне удивлен. Согласно плану, мне предстояло доставить в русскую столицу тридцать пять пассажиров. Русские в деталях разработали для нас маршрут следования, и, к нашему удивлению, это не был самый короткий путь до Москвы. Мы обогнули Польшу и направились на Москву
через Динабург и Великие Луки. Пока мы кружили над аэродромом, я смотрел вниз и думал: «Что за беда! Что там происходит?» Я видел десятки советских флагов и германских со свастиками, развевавшихся по ветру, внушительный почетный караул и оркестр со сверкающими на солнце медными инструментами. После остановки в парковочной зоне министр Риббентроп первым вышел из самолета. Его тепло приветствовал Молотов, советский министр иностранных дел. Оркестр торжественно исполнил национальные гимны обеих стран, и Риббентроп обошел строй почетного караула с поднятой в приветственном салюте рукой. Затем все важные персоны погрузились в поджидавшие их автомобили. ...
Вскоре наши самолеты получили разрешение на вылет, а затем в сопровождении Молотова, советского министра иностранных дел, на аэродром прибыл Риббентроп, и они сердечно распрощались. Через некоторое время после вылета мы установили радиосвязь с Берлином. Мы получили инструкции лететь не в Оберзальцберг, где в то время находился Гитлер, а прямо в Берлин, где он к нам присоединится. Мы сделали короткую промежуточную посадку в Кёнигсберге, а затем поспешили в Берлин. Гитлер принял Риббентропа безотлагательно.

В течение ближайших дней и недель я часто присутствовал за обсуждением итогов переговоров в Москве, проходящим обычно во время приема пищи. Каждый раз присутствовали новые гости, с которыми эта актуальная тема вновь и вновь обсуждалась. Гитлер был весьма доволен достигнутыми в Москве результатами и часто высказывал свое удовлетворение по этому поводу. Многие гости обращали внимание на то, что мнение Гитлера о Сталине изменилось непостижимым образом. Гитлер находил, что их судьбы со Сталиным во многом сходны. Сталин, подобно Гитлеру, вышел из самых низших слоев общества, и никто лучше Гитлера не понимал, какого труда стоит пройти путь от никому не известного человека до руководителя государства.
Один из гостей сказал: «Но, мой фюрер, вы не можете сравнивать себя со Сталиным. Он грабитель банков!» Гитлер резко возразил: «Если Сталин и грабил банки, то они не оседали в его кармане, а шли на пользу его партии или движения. Это не одно и то же с простым налетом!»
Даже крупные издательства, и среди прочих издательство Эгера, получили приказ прекратить печатать все антикоммунистические материалы. Я знал, что владельцы этого издательства не могли понять причину такого запрета, было и много других, которые только разводили в изумлении руками.

Воспоминание Ганса Баура, личного пилота Адольфа Гитлера. (часть 2)

http://memorialis.ru/pictures/63_103.jpg

Когда переговоры с Польшей не привели к желаемым результатам, ситуация зашла в тупик и разразилась война. По моему мнению, Гитлер решился начать войну, считая ее беспроигрышным вариантом, поскольку он обоснованно полагал, что Англия и Франция не пожелают вмешиваться. Я до сих пор помню в мельчайших деталях то утро, когда объявили о начале войны. Гитлер и Риббентроп разговаривали с несколькими людьми в курительной комнате. Гитлер сказал: «Я даже не могу себе этого представить, чтобы Англия и Франция предприняли какие-нибудь действия для предотвращения падения Польши. Риббентроп, вот увидишь, они просто блефуют. Они никогда не вступят в войну». Риббентроп придерживался противоположного мнения и ссылался на документы, которые он с собой принес: они указывали на то, что как Англия, так и Франция настроены весьма решительно на то, чтобы вступить в войну прямо сейчас. Позднее, когда они все-таки объявили войну, Гитлер сам себя утешал мыслью, что в длительной перспективе это все равно произошло бы, поэтому лучше было начать ее именно тогда, используя шанс реализовать свои планы по расширению Германии. Он часто повторял, что война не продлится более двух лет.

Когда германские войска стояли уже в пригородах Варшавы, мы совершили посадку на скошенном поле примерно в 30 километрах от Варшавы и ожидали там Гитлера, который добирался на машине. Около 5 тысяч стволов артиллерии, которые были сконцентрированы на позициях вокруг Варшавы, открыли огонь. Гитлер хотел посмотреть с воздуха на результаты обстрела, призванного быстро поставить польскую столицу на колени. Вскоре после того, как он прибыл со своим штабом, поступила команда на вылет. Совместно с нашим сопровождением из истребителей мы облетели линию фронта вокруг Варшавы. С высоты 2 тысячи метров мы видели огонь нашей артиллерии и те разрушения, которые он вызвал в предместьях Варшавы. Через тридцать минут полета мы вернулись обратно, и вскоре после этого поступили известия о капитуляции Варшавы. В течение последующих нескольких дней сдалась и вся остальная Польша.

Когда Гитлер в Варшаве принимал парад своих войск я заметил, что комендант базы, бывший в звании майора, накрыл столы белыми скатертями и даже украсил их цветами (кто знает, где он их нарвал). Все выглядело очень празднично. Я знал о приверженности Гитлера к простоте в повседневной жизни, особенно во время войны. Я высказал майору свои сомнения, заметив, что его тщательные приготовления, вероятно, не принесут ему благодарности. Однако майор, тем не менее, настаивал на том, что неудобно просить Гитлера садиться за непокрытый стол, поэтому вся эта атрибутика осталась.
Около четырех часов дня на аэродром прибыла громадная колонна автомобилей. В ангаре все было подготовлено к встрече гостей в наилучшем виде. Гитлер, увидев накрытые столы, спросил у Кейтеля, кто приказал это сделать. Он поинтересовался: они что, собрались на войну или на правительственный банкет? Кейтель, который был не в курсе дел, вызвал к себе коменданта базы, а тот высказал генерал-фельдмаршалу свои опасения, что Гитлер не стал бы есть за непокрытым столом .
Гитлер повернулся ко мне: «Баур, машины к вылету готовы?» – «Да, мой фюрер». Итак, мы вылетели в Берлин незамедлительно. Кейтель и некоторые другие ворчали, очевидно, потому, что были голодны.

28 сентября 1939 года я отправился в Москву во второй раз. Мы снова полетели на двух «Кондорах». На этот раз все остановились в отеле «Националь». В честь Риббентропа, который восседал в личной ложе Сталина, во всем блеске и красоте состоялся показ балета «Лебединое озеро». Как всегда в таких случаях, русские старались показать все самое лучшее, что у них было. Этот вечер всем нам глубоко врезался в память. Однако публика на этот раз выглядела несколько иначе по сравнению с той, к которой мы уже привыкли. Все женщины – в нарядах, которые, казалось, соответствовали моде гораздо более раннего времени и были просто перешиты к данному случаю. Мужчины не носили галстуки, женщины – шляпки. Здесь это считалось в порядке вещей. У русских хватало забот помимо развития своей швейной промышленности.
В тот вечер Риббентроп покинул театр еще до завершения представления, чтобы встретиться со Сталиным и провести с ним заключительный раунд переговоров.
На следующее утро мы позавтракали в отеле и отправились в аэропорт. Молотов сопровождал Риббентропа до аэропорта, как и в предыдущий раз. Точно так же, как и после первого полета в Москву, и на этот раз состоялись многочисленные и подробные обсуждения всех деталей договора с русскими. Среди прочего Гитлер отметил, что мы были бы гораздо больше ограничены в ресурсах, если бы не заключили столь выгодные для нас торговое соглашение и пакт о ненападении.

Риббентропу и Хоффманну пришлось также рассказать о своих личных впечатлениях, оставшихся после встреч в Москве. Сперва германскому министру иностранных дел показалось, что Сталин после каждого тоста наполняет свой бокал простой водой. В конце концов он убедился, что туда каждый раз на самом деле наливалась водка. Это не первый и не последний случай, когда мы могли убедиться в том, что русские, вне зависимости от их положения, хорошо переносят действие своего любимого алкогольного напитка. По словам Риббентропа, Хоффманн единственный из немцев оказался в состоянии выпивать вместе с ним после каждого тоста (он привык к приему больших доз алкоголя). Сталин несколько раз обращался к нему со словами: «Немецкий фотограф, сделай хорошие снимки для своего фюрера. Улыбки!» Хотя Хоффманн был пьян, он справился со своей задачей достаточно хорошо. В то время у нас у всех сложилось впечатление, что Гитлер весьма доволен тем договором, который подписал Риббентроп.

Гитлеру очень нравилось проезжать мимо выставленных в витринах магазинов товаров и выбирать то, что он хотел подарить. Я сказал ему, что в этом вопросе он должен поступать точно так же, как Геринг, появляясь в магазин после его закрытия и спокойно, в тишине, отбирая те вещи, которые понравились. Гитлер ответил, что ему такой способ покупок не нравится.

Когда Тот показал Гитлеру макет военной ставки, фюрер сказал: «Вы хотите украсить полевую ставку резьбой по дереву, произведениями искусства и тонкими коврами. Вы что думаете, я собираюсь там жить?» Гитлер превыше всего ценил отношение к себе со стороны общественности, и это нашло отражение в его следующих словах: «Позже тысячи немцев смогут посетить это место, и вряд ли кто-нибудь из них сможет понять, почему я жил в „золотой клетке“!» Тодт защищал свой проект, по его мнению, глава государства и рейхсканцлер должен заботиться о внешнем виде всего того, что его окружает, и люди наверняка это поймут, когда будут осматривать эти довольно скромные украшения. Гитлер решительно возразил: «Стройте себе все, что хотите, в Цигенберге! Ноги моей там не будет!»

Гитлер питался в обычных полевых кухнях. Конечно, при этом приходилось следить, чтобы ему в блюдо не попала тушенка, поскольку Гитлер не ел мяса.


Когда линия фронта продвинулась дальше Парижа, Гитлер захотел осмотреть французскую столицу. В назначенное утро наш аэродром полностью окутал туман. Пришлось взлетать вслепую. В пять утра мы приземлились в парижском аэропорту Ле-Бурже. Гитлер хотел завершить свое посещение до того, как у парижан начнется их обычный день. Я принял участие в экскурсии, которая началась сразу же после посадки самолета. Несколько рабочих возвращались домой в эти предрассветные часы, дворники начали подметать улицы, перед некоторыми домами появились швейцары. Гитлера везде узнавали.
Из аэропорта он отправился прямо на Елисейские Поля, к памятнику Неизвестному Солдату, коротко почтил его память, а затем он весьма внимательно осмотрел Триумфальную арку. Затем мы посетили Лувр, Тро-кадеро, Эйфелеву башню, Гранд-опера и, наконец, Дом инвалидов. Там он осмотрел гробницу Наполеона. Примерно через час, то есть около шести утра, мы снова были в аэропорту. Взлет пришлось отложить на некоторое время, поскольку хвостовое колесо оказалось стертым, и на шину пришлось наложить заплату и подвергнуть вулканизации. Тем временем Гитлер беседовал с группой французов, в основном рабочими и механиками, работавшими в аэропорту. Они громко смеялись.

У нового самолёта Гитлера внутренняя отделка была точно такой же, как и у предыдущей модификации, за исключением того, что под сиденьем Гитлера была вмонтирована специальная панель. В случае опасности он мог потянуть за красную ручку, после чего убиралась панель и в днище самолета открывался люк размером примерно метр на метр, через который он мог выпрыгнуть с парашютом. Парашюты были скрыты в кресле от глаз пассажиров, но легко приводились в рабочее состояние – достаточно просто потянуть за специальный ремень. Парашюты заменяли в зависимости от веса пассажира. Обычно они выдерживали вес до 80 килограммов. Однако время от времени нам попадались пассажиры, чей вес превышал 100 килограммов, для них у нас имелись парашюты большего размера, чтобы замедлить скорость падения и смягчить удар при соприкосновении с землей.


Грандиозный передел территорий привел к возрождению тщетных надежд. Однажды во время обеда Гитлер (к тому времени мы уже вернулись в Берлин) сообщил мне, что к нему прибыла делегация от Закарпатской Украины. Я помню ее очень хорошо, поскольку на меня произвел сильное впечатление, даже, можно сказать, шокировал, тот факт, что судьба их безнадежной борьбы решается в ходе политических игр, в которых им даже не позволено принимать участия. Делегация от Закарпатской Украины уговаривала Гитлера сделать все, что в его силах, чтобы предотвратить вхождение этой территории в состав Венгрии. Между этим регионом и Венгрией не было никаких исторических связей. Как раз напротив, жители Закарпатской Украины воспринимали вхождение в состав Венгрии как национальную трагедию.
В душе Гитлер был согласен с их точкой зрения. Я также полагал, что он знает, как сильно подобными мерами будет подорвано доверие украинцев к Германии. Однако он сказал нам, что вынужден отклонить их просьбу о том, что лучше присоединить эту территорию к Германии, лишь бы только не к Венгрии. Он объяснил им, что ныне оккупированная Польша после окончания войны вновь станет независимым государством. Германия сохранит за собой только область Вартегау и ранее существовавший коридор, соединявший Восточную Пруссию с остальной частью Германии. Включение Закарпатской Украины в состав Германии означало бы создание еще одного коридора. Однако в случае вполне вероятных в будущем конфликтов с Востоком Закарпатскую Украину окажется невозможно оборонять и эта территория будет потеряна.
Он выразил глубокую симпатию к людям, которые стояли перед ним, едва сдерживая слезы, но он не мог нарушить своего слова, данного правителю Хорти.

 Гитлер вызвал меня к себе в ноябре 1940 года. Он сказал, что я должен еще раз слетать в Москву. Министр иностранных дел Молотов хочет посетить Германию с официальным визитом. Через германское посольство в Москве Гитлер отправил уведомление, что он предоставит в полное распоряжение Молотова свой личный самолет, чтобы сократить министру иностранных дел время в пути и сделать путешествие более приятным. Через несколько дней от Молотова пришел ответ: «С сожалением вынужден отказаться!» Молотов хотел отправиться в Берлин с делегацией, насчитывавшей 256 человек, для перевоза которой, естественно, потребовалось бы много самолетов. Как установила наша разведка, большая часть членов делегации, помимо официально объявленной цели визита, имела также задачу посетить германские промышленные предприятия, на которых производились некоторые виды техники и моторы к ним (их Москва хотела производить сама, а также обменивать на свою сельскохозяйственную продукцию), и как можно полнее оценить германский промышленный потенциал.

Молотов прибыл в Берлин на поезде. Когда он вошел в рейхсканцелярию, я находился в фойе. Советский министр иностранных дел появился в сопровождении трех своих офицеров милиции. Во время переговоров между Гитлером и Молотовым офицеры германской полиции пробовали развлекать русских. Они предложили им кофе и другие напитки, но русские от всего отказались со своими обычными сдержанными улыбками. Очевидно, им были даны строгие указания не прикасаться ни к чему, что им будут предлагать. Получив некоторый опыт в ходе поездок в Москву, я уже понимал причину подобного поведения. Молотов проживал в домике для гостей у Гитлера в течение 12, 13 и 14 ноября. Поскольку англичане все эти дни бомбили Берлин, он мог получить некоторое представление о современной войне. Я его близко увидел только в тот момент, когда советский министр иностранных дел уже покидал Берлин. Насколько низко Гитлер его оценивал, можно было заключить из фразы, сказанной однажды за ужином: «Молотов не обладает реальной властью, он просто бюрократ».

Вскоре после того, как германские войска пересекли границу с Советским Союзом, мы вместе с Гитлером полетели в Растенбург, располагавшийся в Восточной Пруссии. Там были сооружены громадные бункеры, которым суждено было стать ставкой фюрера на три года. Под громадной толщей земли возвели отдельные помещения для Гитлера, Геринга и Бормана. Ту часть бункера, которая выступала из земли, покрыли бетонными плитами 4-метровой толщины, они могли выдержать прямое попадание авиационных бомб. Впрочем, его ни разу не бомбили, не считая нескольких русских бомб, которые случайно упали в окрестностях. Я насчитал три таких бомбы, но они упали не на сам комплекс, а во внешней зоне, не причинив никакого вреда ставке. Для ближайшего окружения Гитлера и охраны были построены бетонные бункеры меньших размеров, а также укрепленные казармы. Весь комплекс строений находился в лесистой местности и имел надежную маскировку. Только пролетая над ним на «Шторьхе» на высоте 50 метров или даже ниже, сквозь лесные кроны деревьев можно было заметить при ярком солнце блеск казарменных крыш, да и то мельком, – на крышах посадили деревья, а стены покрыли мхом.

Гитлер пригласил Муссолини посетить вместе с ним Брес . Помимо всего прочего дуче должен был стать свидетелем применения на практике германской гаубицы калибра 60 сантиметров.
После короткого обеда колонна автомобилей отправилась в Брест. Гитлер осмотрел новые германские гаубицы, которые использовались для обстрела Брестской крепости. Он описал Муссолини эффективность этого могучего оружия и ужасающие последствия его применения для гарнизона, для которого начало обстрела стало полной неожиданностью. По словам Гитлера, много солдат противника погибло еще в казармах, поскольку ударная волна была настолько мощной, что у них просто лопнули легкие. Муссолини также поинтересовался тем, какие последствия имели взрывы для стен крепости.

Под Уманью произошло крупное сражение, в результате которого были захвачены сотни тысяч пленных. Гитлер пожелал посетить лагерь пленных. Там содержались тысячи русских военнопленных. Гитлер приказал, чтобы всех находившихся среди них украинцев немедленно освободили. По дороге к карьеру мы встречали много гражданских лиц, в большинстве своем женщин, тащивших небольшие тележки, чтобы забрать на них своих мужей и других родственников. Естественно, многие пленные заявили, что они украинцы. Большинство из освобожденных потом долго бродили в прифронтовой полосе, пока снова не были взяты в плен нашими частями. Некоторые из них почти наверняка перебрались через линию фронта. Гитлер вызвал к себе доктора, тоже пленного, и разговаривал с ним в течение длительного времени. В некоторых бараках на территории карьера находились раненые, наскоро перевязанные бинтами.

Гитлер пребывал в твердой уверенности, что мы уже выиграли войну с Россией и что капитуляция советского правительства и его замена на другое – всего лишь вопрос времени.
Во время одного полета в Мариуполь – на побережье Азовского моря – на борту самолета находились Гитлер, его адъютант генерал-майор Шмундт и доктор. Вылетев из Растенбурга, мы сделали промежуточную посадку в Киеве. Оттуда по телефону предупредили генерала, ответственного за этот участок фронта, о нашем скором прибытии. Гитлер просидел около сорока пяти минут в здании аэропорта. Вернувшись, он заявил: «Баур, в твоем самолете очень холодно. Мои ноги превращаются в сосульки!» Гитлер был одет легко, не по погоде. Я предложил ему летные ботинки. Он отказался по той причине, что «они не являются его привилегией». В Мариуполе Гитлера встретили генерал-фельдмаршал Лееб и генерал СС Зепп Дитрих, начальник его личной охраны. В их сопровождении он отправился в Таганрог, там возникли очень серьезные проблемы.

Когда Гитлеру приходилась летать вместе с другими высокопоставленными лицами, он никогда не допускал, чтобы все садились в один самолет. Он хотел избежать вероятности того, что во время катастрофы погибнут несколько человек из высшего руководства.

Вокруг Винницы были разбросаны  командные посты и штабы. Геринг базировался в 25 километрах от этого города, в 50 километрах от месторасположения Геринга находилась ставка Гитлера. Риббентроп также приезжал на Украину.

Я часто рассказывал Гитлеру о своем увлечении, которое доставляло мне столько радости. Спортивная рыбалка не вызывала у фюрера особого восторга, но все же он полагал, что этим заниматься лучше, чем охотой. Он не испытывал никакой симпатии к охотникам, отправлявшимся пострелять по воскресеньям. Он считал охоту полезным занятием только в том случае, если она помогала выжить населению в экстремальных ситуациях. Все другие виды охоты фюрер отвергал. Гитлер также признавал такую охоту, которая становилась смертельным поединком между человеком и зверем. Кадры, в которых животные на куски разрывали людей, его не шокировали. Неизбежно каждую осень в киноальманахи включались репортажи из крупнейших охотничих угодий с участием конечно же и Германа Геринга, главного лесничего страны. И Гитлер всегда называл это отвратительной бойней! Он закрывал глаза и не смотрел на экран до тех пор, пока кто-нибудь не говорил ему, что кадры со сценами охоты прошли.

Я доставил гаулейтера вместе с птицей в рейхсканцелярию. Это был самый красивый орел из всех, что я когда-либо видел, – величественный, с красивым оперением, большими глазами и сильным клювом. Он стоял в большой железной клетке. Гитлер выразил свое восхищение орлом, сказав: «Хофер, хорошо, что он все еще жив. Такие создания должны жить в дикой природе, а не в рейхсканцелярии. Баур, полетишь вместе с Хофером обратно в Инсбрук. Орла нужно выпустить там же, где его и поймали». Однако Хофер указал на то, что у птицы была повреждена лапа, когда ее ловили. Тогда вызвали директора Берлинского зоопарка, и тот посоветовал не выпускать орла на волю: скорее всего, со сломанным когтем он не сможет добывать себе пищу. И орла передали в Берлинский зоопарк в качестве подарка от Гитлера




Воспоминание Ганса Баура, личного пилота Адольфа Гитлера. (часть 3)

Из мемуаров Ганса Баура

http://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/a/ab/Bundesarchiv_Bild_183-H1216-0500-002,_Adolf_Hitler.jpg/280px-Bundesarchiv_Bild_183-H1216-0500-002,_Adolf_Hitler.jpg

Суждения Гитлера о союзниках часто бывали весьма резкими. Единственное исключение составляли финны. Он очень высоко оценивал финских солдат и маршала Маннергейма и всегда говорил о них с большим уважением.
Про союзников венгров и хорватов Гитлер говорил следующее: "Если предоставлять кому-то наши самолеты, то уж лучше хорватам, которые доказали свои высокие боевые качества. А опыт нашего боевого взаимодействия с венграми на фронте оказался неудачным. Они не в состоянии удерживать занимаемые ими позиции. Недавно мы отвели их в тыл для борьбы с партизанами. Однако они не справились и с этой задачей. Нет, и еще раз нет, мы прибережем наши самолеты для себя»

Однажды к Гитлеру прибыл рейхскомиссар Украины Кох. У него не хватало железнодорожных вагонов, чтобы перевезти огромные запасы продовольствия с Украины в Германию. Кох хотел заставить украинцев собирать для немецких солдат посылки, содержащие муку, жиры и прочие продукты. Он предлагал именовать их «посылками фюрера». Таким образом, сотни тонн продуктов можно было отправить в Германию, не привлекая для этого дополнительных транспортных средств. Гитлер согласился с его предложениями. На самом деле посылки просто распределялись в нескольких сортировочных пунктах, разбросанных по территории Украины. Естественно, название «посылки фюрера» быстро распространилось по всему Восточному фронту. В результате их стали выдавать на сборных пунктах, куда съезжались солдаты, отправлявшиеся домой в отпуск с Восточного фронта.  После визита Коха в ставку фюрера в моей памяти сохранилось несколько цифр. На Украине собирали урожай до 15 миллионов тонн зерна. Из них 12 миллионов вывозилось в Германию, а оставшиеся 3 раздавались гражданскому населению и оставлялись для посева. Из того зерна, которое вывозилось в Германию, большое количество отправлялось во Францию, Италию, Норвегию и Финляндию. В то время Кох надеялся довести на следующий год сбор зерна до 20 миллионов тонн, увеличив для этого посевные площади.

После начала войны с Россией германские представители проводили переговоры через нейтральные страны, чтобы наладить через них обмен почтовыми отправлениями для военнопленных обеих сторон. Прошло много месяцев, но переговоры так и не дали никаких положительных результатов. В ответ на все запросы Сталин, как однажды за завтраком сказал Гитлер, дал чудовищный и типичный для русских ответ: «У нас нет военнопленных! Русские солдаты сражаются до конца. Если он сдался в плен, то автоматически исключает себя из числа советских граждан! Мы не заинтересованы в организации почтового сообщения с Германией». Таким образом, он отказался от громадного числа советских военнопленных в Германии, включая своего собственного сына. Безусловно, многие влиятельные лица в Германии были заинтересованы в налаживании почтового сообщения между германскими военнопленными и их семьями, но Сталин не был в этом заинтересован. Только значительно позднее мы в полной мере осознали всю степень его безумия.

Гитлер провел лето 1942 года на Украине. За это время я доставлял фельдмаршала фон Клюге в Винницу, а затем обратно в Смоленск по крайней мере десять раз. Когда Гитлер приказывал мне отправляться за фельдмаршалом, он обычно говорил: «Баур, отправляйся за „умным Гансом“ из Смоленска!»

Последние известия из Сталинграда потрясли даже Гитлера. Мы впервые видели его в таком сильном возбуждении. У меня в памяти сохранилось приблизительное содержание последней телеграммы, полученной от фельдмаршала Паулюса: «Подвал, в котором я нашел себе последнее прибежище с несколькими генералами, полностью разрушен. Сталинград дольше удерживать невозможно. Да здравствует Германия! Да здравствует фюрер!»  Через несколько недель мы просматривали снимки, сделанные английскими фотографами при сдаче Сталинграда. Среди прочих был снимок, на котором якобы запечатлен допрос Паулюса русскими. Фотография очень плохого качества, изображение едва различимо. Гитлер пытался с помощью увеличительного стекла определить, на самом ли деле человек, представленный на фотографии, – Паулюс. Начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал Гальдер взял всю ответственность за поражение на себя и ушел в отставку.

Озлобление Гитлера имело и другие последствия: он стал недоверчивым и замкнулся в себе. Он даже перестал принимать участие в совместных трапезах, поскольку опасался, что ведущиеся во время них разговоры затем смогут повернуть против него, поскольку он часто довольно открыто высказывал свои мнения по тому или иному вопросу. Начиная с этого времени он стал есть один в своем бункере. Когда приходили особые гости, он приглашал их за свой стол. Каждое утро Гитлер отправлялся гулять со своим псом по окрестностям. Блонди, одна из самых красивых собак, которую я когда-либо видел, была его самым верным спутником. Она была очень подвижной и понимала все, что ей говорил хозяин. Гитлер проводил многие часы вместе с этим животным. Его замкнутость привела к тому, что при принятии важных решений возросло влияние на него тех немногих людей, чье присутствие он все еще мог переносить, а это вело к весьма пагубным последствиям.

Трагедия Сталинграда, ставшая началом конца, потрясла не только Гитлера, но и всю германскую нацию, которая после славных, триумфальных побед думала, что трагедия, подобная сталинградской, попросту невозможна. Однажды когда Гитлер расстелил карту, на которой была обозначена линия фронта, и подробно описал обстановку на каждом участке, партийный руководитель спросил: «Когда вы на самом деле решили напасть на Россию?» На это Гитлер ответил: «За четыре недели до начала войны с Россией».

Я вспомнил одну беседу за обеденным столом, в которой принимали участие Моррель, Кейтель, Йодль и Гиммлер. Моррель отметил, что в наш век все возрастающего автомобильного движения с неизбежным ростом числа аварий, особенно в период войны, каждому человеку необходимо иметь татуировку с обозначением его группы крови. Доктор предложил наносить ее каждому младенцу одновременно с прививкой от оспы в первый же год его жизни. Затем, в случае необходимости, ему можно будет сразу же сделать переливание крови, а не ждать, пока ее группу определят в лаборатории. Гитлер согласился с этими доводами. Гиммлер разработал соответствующий план и спустя несколько недель издал приказ, согласно которому всем военнослужащим СС надлежало сделать под мышкой соответствующую татуировку. Кейтель также не возражал, но он так и не смог завершить необходимые для этого подготовительные мероприятия, чтобы сделать такие татуировки всем военнослужащим.

С восточной оконечности летного поля аэродрома города Запорожье  мы видели двадцать два танка. Как раз в этот момент прибыл на аэродром из ставки Манштейна Гитлер. Наши три «Кондора» с уже прогретыми двигателями взмыли в воздух, и в это же самое время, мы видели, на посадку заходили два громадных шестимоторных самолета, доставившие противотанковое вооружение. Через некоторое время мы узнали, чем закончилась вся эта история. К всеобщему удивлению, русские танки остановились на краю летного поля. Они не стали атаковать аэродром, а заняли позицию неподалеку. У них кончилось горючее! Конечно, они могли бы добыть достаточное количество горючего на аэродроме. Позднее из танков выбрались экипажи и оставили их стоять на том же месте. Вели бы они себя так же, если бы знали, что в это время на аэродроме находится Гитлер?! Увидев сотни самолетов, стоящих на летном поле, русские наверняка решили, что здесь они встретят сильное сопротивление. Когда Гитлеру спустя несколько часов после возвращения в ставку прислали сообщение обо всех этих событиях, он только и смог произнести: «Неслыханная удача!»

Рядом с резиденцией Гитлера находилось несколько прудов, в которых обитало огромное число лягушек, устраивавших по ночам шумные концерты. Но однажды ночью воцарилась полная тишина. Гитлер вскоре обратил внимание, что лягушки перестали квакать, и, естественно, поинтересовался, куда они исчезли. Ему объяснили, что атаки комаров стали невыносимыми, и в болото вылили несколько сотен литров бензина, от которого, вероятно, погибли и лягушки. Потому прекратились и ночные концерты. Погибли также и громадные полчища комаров, но все равно их осталось слишком много. Они подтянули дополнительные силы. По этому поводу Гитлер сделал следующее замечание: «Вы видели этих идиотов? Они уничтожили лягушек и оставили комаров! Лягушки уничтожали тысячи комаров каждый день!» Загрязненные бензином пруды были старательно очищены, заполнены чистой водой, и в них запустили лягушек, специально привезенных из Финляндии!

Гитлер хотел лично поздравить Маннергейма с его семидесятипятилетием и мы вылетели в Финляндию. При посадке наш самолёт загорелся. Гитлер вышел из самолета, поприветствовал президента и маршала и прошел вдоль строя почетного караула, не обратив никакого внимания на пламя, вырывавшееся из нижней части самолета. Подбежали механики с пятью огнетушителями. К тому времени, как Гитлер сел в поджидавшую его машину, огонь уже был потушен. Сгорело одно колесо. Воспламенилась маслянистая жидкость в гидравлических тормозах. Гитлер спросил меня, как такое могло случиться, но я просто сказал ему, что колесо загорелось из-за трения, утаив истинную причину, и он не придал всему этому происшествию большого значения.

В 1944 году на Гитлеро было несколько покушений со стороны своих же офицеров. В мой сомалёт в ящик под видом коньяка была заложена бомба. Я, Гитлер и 20 офицеров должны были погибнуть в воздухе. Дмтонатор сработал, но взрыв не произошёл по неизвестной причине.
Вскоре взрыв прогремел в ставке Гитлера. У Бергера, стенографиста, который сидел на противоположной стороне стола, как раз напротив Гитлера, взрывом оторвало обе ноги, и он умер от потери крови. Ударная волна, которая покалечила Бергера, не достигла Гитлера, поскольку между ними находилось массивное основание стола. Ударная волна ушла в другом направлении. Она подбросила вверх крышку стола, разбив ее на несколько частей. Гитлера, который прислонился к столу, также подбросило в воздух, и он упал на пол. Его брюки разорвало в клочья, точно так же, как и у всех остальных присутствующих. Гитлер поднялся, оглядел комнату и отдал распоряжения, которые касались Бергера и всех остальных, получивших ранения. Многие из присутствующих получили сильные ожоги. Сам Гитлер был слегка ранен в руку.

Рузвельт был в словах Гитлера пустомелей, пересказывавшим любую услышанную им байку, забывая при этом о скучных цифрах, которые так хорошо помнил Гитлер. Черчилль был быком в посудной лавке, который топчет свою собственную страну. Он втянул Англию в войну, которую, почти наверняка, она в конечном счете проиграет, даже если сейчас и окажется среди победителей. Америка займет место Англии и станет крупнейшей мировой державой. Сталин был единственным противником, который производил на Гитлера сильное впечатление, но Сталин был зверем в человеческом обличье.

Военно-воздушные силы союзников нещадно бомбили Берлин. Штаб Верховного командования сухопутных сил в Цоссене пытался убедить Гитлера, чтобы он перебрался к ним, но он решил остаться в Берлине. Теперь совещания, на которых обсуждалась обстановка на фронте, проходили в бункере рейхсканцелярии. Одно заседание следовало за другим. Они затягивались до самого утра. Приступы ярости у Гитлера случались все чаще. Обычно они происходили очень шумно: он стучал ногами, кричал и произносил проклятия. Особенно буйно он вел себя тогда, когда думал, что его приказы не исполняются должным образом. Но, несмотря на все это, я по-прежнему восхищался его самообладанием. Когда то или иное сообщение задевало Гитлера особенно сильно, он скрещивал руки за спиной, высоко поднимал голову и длинными шагами мерил комнату взад-вперед в течение десяти-пятнадцати минут, пока напряжение немного не спадало, тогда его лицо вновь принимало обычное выражение. После этого Гитлер продолжал обсуждение текущих проблем, хотя еще несколько минут назад казалось, что силы его на исходе. В начале 1945 года его ближайшее окружение стало замечать, что за последние шесть месяцев, то есть после 20 июля, Гитлер постарел по крайней мере лет на десять. У него заметно дрожала правая рука, а фигура стала более сутулой. Я неоднократно замечал, что люди, которые давно не видели Гитлера, приходили в замешательство при новой встрече с ним. Другой негативный фактор, существенно влиявший на здоровье, заключался в том, что в то время Гитлер по ночам спал всего три-четыре часа.

Во время отсутствия Гитлера в бункере под рейхсканцелярией жили дети. Многих маленьких детей, которых собирали в приютах по всему Берлину, приносили сюда по вечерам, чтобы они могли спокойно поспать в бункере. Когда по вечерам комнаты заполнялись до отказа, в них стояли шум и гам.

В марте 1945 года в рейхсканцелярии появился главный архитектор Мюнхена Гислер. Мы были поражены его появлением и удивлялись, о какой реконструкции Мюнхена может идти речь в сложившейся ситуации. Однако Гислер принес с собой большой рулон чертежей и объявил: «У меня с собой находятся планы послевоенного восстановления Мюнхена. Даже старый символ Мюнхена, церковь Фраукирхе, будет восстановлена, чтобы сохранить ее для грядущих поколений. Мы также обратимся к кардиналу Фаульхаберу за благословением». Когда Гитлер увидел Гислера и услышал, для чего он пришел, его лицо озарилось широкой улыбкой. Мы уже давно не видели его таким счастливым. Они вышли из комнаты и обсуждали между собой планы реконструкции Мюнхена в течение нескольких часов. Гитлер рисовал лестницы и фасады домов или просто делал наброски того, как, по его мнению, должен выглядеть тот или иной объект. Для тех из нас, кто явственнее видел приближение неизбежной катастрофы, все это представлялось странной забавой.


Воспоминание Ганса Баура, личного пилота Адольфа Гитлера. (часть 4)

Из мемуаров Ганса Баура

http://ww2history.ru/uploads/2005/1311918548_3-470.jpg

Находясь в рейхсканцелярии, Гитлер возложил на себя руководство обороной города. 15 апреля стоял прекрасный солнечный день, Гитлер вышел в сад рейхсканцелярии, чтобы отдать необходимые распоряжения. Укрепления были возведены, минометы установлены, в некоторых местах снесли стены, чтобы можно было вести огонь прямой наводкой, противотанковая артиллерия заняла свои позиции. Гарнизоны бетонных бункеров заняли места у огневых точек. Тысяча человек из личной охраны Гитлера под командованием генерала Монке приговились защищать его последний бастион.
В тот день в рейхсканцелярию прибыла фрау Геббельс. Когда ее увидел Гитлер, он сразу же к ней подошел: «Во имя Господа, дорогая фрау, что вы до сих пор делаете в Берлине? Баур может немедленно вылететь вместе с вами в Бергхоф. Там вы и ваши дети будут в безопасности».
Однако фрау Геббельс не собиралась уезжать: «Когда русские войдут в Берлин, мой муж умрет. Для меня и для моих детей бесполезно искать спасения в бегстве. Я не хочу, чтобы моих детей где-нибудь в Америке или в Советском Союзе выставляли напоказ как отпрысков нацистского министра пропаганды Геббельса. Дети и я останемся в Берлине!» Гитлер лично проследил за тем, чтобы фрау Геббельс и ее дети были комфортно устроены в помещениях бункера. Сам Геббельс к тому времени уже жил там.

Прибыв в рейхсканцелярию Гитлер взглянул на меня с изумлением, поскольку не знал, что я до сих пор живу не в бункере рейхсканцелярии. По его приказу мне выделили там помещение, теперь я жил рядом с Борманом, генералом СС Раттенхубером, полковником СС Бетцем и полицейским советником Хёглем. Комнаты были отделены друг от друга стенами чуть ли не из картона.

Гитлер жил в собственном бункере. Там было всего несколько комнат, в которых расположились он сам, его слуга, личный доктор и самые близкие помощники. Бункер находился на глубине примерно 12 метров от поверхности земли. (В ходе последних боев вход в него был взорван гранатами.) Дизельный генератор мощностью всего 60 киловатт давал ток, которого хватало только для освещения и для работы помп, откачивавших грунтовые воды. Электрические кабели и пожарные шланги, которые служили нам в качестве водопроводных труб, тянулись по подземным переходам. Именно по ним электричество и вода поступали в бункер, в том числе и в госпиталь, в течение последних четырнадцати дней обороны. По словам Хеншеля, электрика, ко времени капитуляции оставшихся запасов дизельного масла хватило бы на то, чтобы обеспечить работу генераторов еще в течение четырнадцати дней.

17 апреля в рейхсканцелярии появился Геринг. Его сопровождал генерал-майор Кристиан, который в течение многих лет состоял при Гитлере в качестве адъютанта по связи с военно-воздушными силами. Я сразу же спросил у Геринга, что он хочет от Гитлера. Кристиан сказал, что Геринг хочет забрать Гитлера в Оберзальцберг. Сам Геринг планировал отправиться туда сегодня вечером, вне зависимости от того, присоединится к нему Гитлер или нет. Наземный путь туда все еще оставался открытым. Геринг пробыл наедине с Гитлером около полутора часов, а затем они вдвоем появились в приемной. Гитлер пожал Герингу руку и сказал: «Отправьте впереди себя разведгруппы. Вы знаете, что между Нюрнбергом и Байройтом идет бой. Вполне возможно, что американские танковые дивизии уже прорвали нашу оборону. Я желаю вам удачи!» На следующее утро я спросил Гитлера, есть ли о Геринге какие-нибудь новости. Геринг сообщил, что он благополучно добрался до места назначения, и Гитлер был этому весьма рад: «Один из моих соратников добрался до безопасного места и оттуда сможет влиять на ход событий!»

Последний в жизни Гитлера день рождения был очень печальным и мрачным. Его пришли поздравить только гросс-адмиралы Редер и Дёниц, а также Гиммлер и Геббельс. 22 апреля, когда русские уже вели бои в пригородах Берлина, Гитлер объявил, что никогда не покинет этот город. Он дал распоряжения эвакуировать из Берлина как можно больше людей.

Организовать оборону Берлина не было никакой возможности. Генерал Мюллер застрелился. Я отдал находившимся у меня в подчинении экипажам приказ попытаться этой ночью перелететь на оставшихся самолетах на большой военный аэродром в Рехлине. Когда я сообщил Гитлеру, что русские уже проникли в Гатов и ведут там бои, он сказал: «Видишь, Баур, нас здесь не ждет ничего хорошего. Улетай отсюда! Прикажи своим людям доставить фаустпатроны и прочее, что будет необходимо здесь». Я не хотел улетать, хотя, надо сказать, решение остаться далось мне нелегко. Мне просто казалось, что нечестно исчезнуть в столь ужасное время. Я объявил, что остаюсь вместе с Гитлером, с которым мне приходилось тесно общаться в течение последних тринадцати лет. Я разрешил полковнику Бецу, который был моим адъютантом и моим заместителем в течение многих лет, улететь из Берлина. Он также решил остаться и позднее погиб во время попытки прорыва из города. Посол Хевель, который был связующим звеном между Гитлером и Риббентропом, в моем присутствии подошел к Гитлеру и сообщил ему о том, что гросс-адмирал Редер и министр иностранных дел просят разрешения принять участие в обороне города. Гитлер не дал своего согласия.


25 апреля Гитлер получил от Геринга, находившегося в Бергхофе, телеграмму с сообщением: «Вы назначили меня своим преемником. Вы окружены в Берлине, и Ваша власть распространяется только на ограниченную территорию. Я прошу Вас передать всю полноту власти мне». Гитлер не воспринял подобное обращение как великую трагедию, а просто заявил, что Геринг имеет слабое представление о ситуации в Берлине.
Вечером 26 апреля в новостях передали, что Геринг начал переговоры с американцами. На это известие Гитлер отреагировал очень остро. Он приказал Борману отправить Герингу телеграмму. Перед тем как ее отправить, Борман дал мне ее прочитать. В целом ее содержание сводилось к следующему: «То, что ты сделал, является изменой и предательством своей страны и по законам Германии карается смертной казнью. Однако, принимая во внимание твои заслуги перед Германией, я дарую тебе прощение, если ты сложишь с себя все полномочия в течение двадцати четырех часов». Рано утром 26 апреля от Геринга пришел ответ, в котором он заявлял, что слагает с себя все полномочия. Преемником Геринга Гитлер назначил генерал-полковника Риттера фон Грайма. Был издан соответствующий приказ, в котором сообщалось, что тот должен немедленно прибыть в рейхсканцелярию в Берлине.

29 апреля Гитлер женился на Еве Браун. Я впервые узнал об этой свадьбе только в тот момент, когда Гитлер со мной попрощался. В тот день состоялось еще несколько свадеб под предводительством главы городского загса Нейманна. Торжества, если их так можно назвать, происходили на улице. Вокруг раздавались разрывы снарядов, которые сметали все вокруг и создавали своеобразное музыкальное сопровождение этой почти инфернальной церемонии. Всем новобрачным парам для первой брачной ночи в бункере выделили по комнате. Будущее не сулило ничего хорошего.
В тот вечер я беседовал с Евой Браун, теперь уже Евой Гитлер. Она рассказала мне то, что я и так уже знал, а именно, что Гиммлер также попытался скрыться. Для нас становилось все очевиднее, каким сокрушительным будет поражение. Гиммлер был исключен из партии в тот же вечер. 26 апреля Гиммлер попытался убедить Гитлера покинуть Берлин. Он направил в Берлин молодого офицера во главе бронетанковой группы, состоявшей из шести «тигров», хотя к тому времени город уже был полностью окружен. Офицер смог пробиться из Нойбранденбурга к рейхсканцелярии, уничтожив по пути девять русских танков. Его лицо сияло от гордости, когда он добрался до Гитлера и сообщил ему, что его задача заключается в том, чтобы вывезти Гитлера из Берлина, несмотря ни на какие препятствия. Гитлер принял командира отряда очень сердечно, поблагодарил его и объяснил ему, что не собирается покидать Берлин. Молодого офицера отдали под команду генерала Вайдлинга, последнего коменданта Берлина.

Генерал СС Фегеляйн, который служил связующим звеном между Гитлером и Гиммлером, был женат на родной сестре Евы Браун, следовательно, Гитлеру он приходился кумом. В день своей свадьбы Гитлер вызвал к себе Фегеляйна, но его нигде не могли найти. Его искали везде, где только можно, но безуспешно. В конечном итоге кто-то вспомнил, что он может находиться в частном особняке на Курфюрстендамм. С ним связались по телефону. (Телефонная сеть работала вплоть до последних дней обороны Берлина.) Дозвонившись, генерал Раттенхубер обратил внимание на то, что его немедленно хочет видеть Гитлер и множество людей разыскивают его по всему городу уже в течение нескольких часов. Фегеляйн ответил, что он пьян и не может предстать перед Гитлером в таком виде. Раттенхубер не отступал, объясняя Фегеляйну, что тот должен подчиниться приказу. Раттенхубер заявил, что он немедленно высылает машину, чтобы доставить Фегеляйна в рейхсканцелярию. Выехала армейская машина, в которой находились несколько эсэсовцев. Они поняли, что особняк, в котором находится Фегеляйн, – на территории, контролируемой русскими. Тем не менее группа смогла пробиться через позиции русских, и в ходе боя серьезное ранение получил один из входивших в ее состав людей. Оставшиеся все-таки пробились к месту назначения и застали Фегеляйна в состоянии сильного алкогольного опьянения, причем он был переодет в гражданскую одежду. Он отказался возвращаться вместе с ними под тем предлогом, что не может появиться перед Гитлером в таком виде. Он хотел сперва протрезветь, а затем явиться к Гитлеру. Группа опять с боем проложила себе дорогу к рейхсканцелярии.
Гитлер приказал генералу Монке, начальнику его личной охраны, лишить Фегеляйна всех званий и постов. Монке выполнил этот приказ. Заключенного (а Фегеляйн теперь стал заключенным) поместили в тюрьму гестапо, располагавшуюся в часовне напротив отеля «Кайзерхоф». Там он провел ночь.
Ева Браун пришла ко мне и пожаловалась, весьма встревоженная, что Гитлер не проявил к Фегеляйну никакого снисхождения. Она была убеждена, что Гитлер мог даже убить и родного брата. Больше всего она переживала за сестру, которая вскоре должна родить ребенка.
Ранним утром дело Фегеляйна было рассмотрено, и сообщение о вердикте суда – дезертирство – отправили Гитлеру. Фюрер приказал расстрелять Фегеляйна, своего кума! Самое страшное в те дни было то, что все идеалы полностью обесценились, и каждый стал думать, что теперь можно ожидать чего угодно. Даже в таком сравнительно узком кругу, где все знали друг друга, больше никому нельзя было доверять. Гитлер отправил кого-то убедиться, что приговор приведен в исполнение, поскольку расстрельная команда не вернулась незамедлительно. На самом деле артиллерийский обстрел был настолько сильным, что любой выход из бункера являлся смертельным риском. Эсэсовцам пришлось пробираться через Вильгельмплац под сильным огнем. В саду, близ министерства иностранных дел, они из автомата расстреляли человека, которому еще за день до этого Гитлер полностью доверял и который был женат на сестре его собственной жены. Нас всех глубоко потрясло происшедшее.

28 апреля я снова беседовал с фрау Геббельс. Нас было двое, и я разговаривал с женщиной и матерью, которая была близка к концу своего жизненного пути, и теперь перед ней стояла ужасная задача лишить жизни не только себя, но и своих детей. Она сказала: «Герр Баур, жизнь не слишком баловала меня. Я родила детей своему мужу и выполняла некоторые государственные поручения, поскольку он просил меня об этом. Я хотела посвятить свою жизнь мужу и детям. Это не всегда было легко. У некоторых моих друзей, которым я искренне завидовала, всегда было что мне рассказать. Часто они обращали мое внимание на ту или иную женщину, за которой я должна была понаблюдать. Я знаю, что мой муж, постоянно окруженный множеством женщин, не всегда был мне верен. Часто женщины сами на него бросались. Он нередко обижал меня, но я прощала его. Я знаю, что мы уже никогда не выйдем из этого бункера. Теперь только в своем воображении я могу себе представить, что, если бы мы скрылись, я могла бы устроить свою жизнь совершенно иначе, но подобные мысли являются не чем иным, как пустыми мечтами. Все надежды на будущее давно оставили меня. Каждый вечер я достаю шприцы. Человек, который должен будет сделать моим детям смертельные инъекции, уже определен. (Я забыл имя этого дантиста.) Русские находятся всего в 200 метрах от рейхсканцелярии. Каждый вечер, когда я желаю своим детям спокойной ночи, я не знаю, увижу ли их вновь».
В то время, когда она это говорила, эти самые дети беззаботно бегали по бункеру. Они развлекали раненых, напевая им песни. Когда обстрел становился очень сильным и стены бункера сотрясались от частых попаданий, они кричали от радости и восхищения, а также хотели, чтобы «покачивание» было сильнее, в то время как мы опасались, чтобы не случилось чего-нибудь ужасного…
Только через много лет я узнал некоторые подробности о смерти детей Геббельса. Согласно рассказу в тот самый день адмирал Фосс сидел в приемной бункера фюрера и ел из кастрюли. В этот момент к нему подошла фрау Геббельс и спросила: «Адмирал, вы не видели, заходил ли доктор в комнату наших детей?» Фосс сказал, что незадолго до этого он видел доктора в белом халате, который входил в эту комнату. Он точно не запомнил, кто это был, поскольку не обратил на него особого внимания.
Примерно через двадцать минут после этого разговора между ним и фрау Геббельс Фосс заметил, что оттуда вышел доктор. Еще через пятнадцать минут из комнаты вышла фрау Геббельс, плача, подошла к адмиралу и сказала ему: «Хвала Господу, самое страшное уже позади. Для нас лучше всего умереть». Без сомнения, как раз тогда шестеро детей Геббельса и получили смертельные инъекции.
Незадолго до своего самоубийства и самоубийства ее мужа Магда Геббельс написала письмо Гаральду, своему двадцатичетырехлетнему сыну от первого брака с крупным промышленником Гюнтером Квандтом. В это самое время ее сын находился в заключении в Канаде.

Сегодня кажется невероятным, чтобы кому-то захотелось увидеть Гитлера в последние дни его жизни, однако так на самом деле и было. В полевом госпитале, расположенном под новым зданием рейхсканцелярии, доктора и медсестры без отдыха исполняли свой долг. Они попросили, чтобы Гитлер посетил их хотя бы еще один раз. Профессор Хазе и фрау Геббельс передали эту просьбу Гитлеру. В тот день после полудня Гитлер в последний раз в своей жизни отправился в новое здание рейхсканцелярии. Перед входом в комнаты, где располагался полевой госпиталь, находилась небольшая столовая. Там медсестры разместили фрау Геббельс с ее шестерыми детьми и еще около двадцати других детей. Когда Гитлер вошел в комнату, дети начали петь. Его голова низко склонилась. Засунув обе руки в карманы пиджака, он направился к медсестрам, кивая. Так он простоял примерно с полминуты, ничего при этом не сказав. По щекам у женщин текли слезы. Никто не мог найти нужных слов. Молча, как и вошел, Гитлер покинул комнату. Медсестры вернулись к операционным столам и к раненым. Я был свидетелем этой впечатляющей сцены, во время которой Гитлер прощался с миром, в котором он занимал далеко не самое последнее место. Он ушел молча, не проронив ни слова…

29 апреля бои разгорелись в непосредственной близости от рейхсканцелярии. 30 апреля меня неоднократно отрывали от обязанностей адъютанта, которые я исполнял вместо Белова, вызывая в бункер фюрера. В последний раз мне приказали привести туда моего адъютанта Беца. Когда я вошел в маленькую комнатку в бункере, размером примерно два на три метра, в которой стояли только диван, маленький шкаф и несколько стульев, ко мне навстречу быстро направился Гитлер, протянул руку и сказал: «Баур, я хотел бы с тобой попрощаться!» Опешив, я спросил: «Вы что, решили прекратить сопротивление?» Гитлер ответил: «К сожалению, дело идет к этому. Мои генералы предали меня и продали, мои солдаты не хотят воевать, поэтому я сам не могу больше сражаться». Я пытался убедить Гитлера, что в нашем распоряжении есть самолеты, с помощью которых он может добраться до Аргентины, Японии или до одного из шейхов, которые, зная отношение Гитлера к «еврейскому вопросу», всегда хорошо к нему относились и в течение всей войны снабжали его кофе. Его можно было доставить в Сахару, где он бы бесследно исчез. Из-за «еврейского вопроса» Гитлер нажил себе немало врагов, но приобрел и немало друзей. Он полагал, что после окончания войны сможет решить эту проблему. Он предполагал отобрать Мадагаскар у Франции и на его территории создать независимое еврейское государство, куда можно будет переселить и евреев из Египта. Подобный план, естественно, вызвал симпатию у муфтия Египта, который называл Гитлера «необычайно хитрой лисой» и неоднократно посещал его с визитами. Я видел его несколько раз в саду рейхсканцелярии, где он прогуливался в сопровождении Гитлера.
Гитлер дал мне понять, что он не покинет Германию. «Я меня есть два варианта: отправиться в горы или к Дёницу во Фленсбург. Но и там через две недели я окажусь в точно такой же ситуации, как и сегодня. Передо мной возникнут те же самые проблемы. Война закончится в Берлине. Я выстою или погибну вместе с Берлином. Каждый должен отвечать за последствия своих поступков. Я сам выбрал свою судьбу! Завтра миллионы людей будут проклинать память обо мне. У меня не остается иного выбора. Русские знают, что я все еще нахожусь в бункере, и я боюсь, что они могут пустить газ. В ходе войны мы разработали такой газ, который может привести человека в бессознательное состояние на двадцать четыре часа. Наша разведка установила, что у русских также имеется такой газ. В бункере есть газоуловители, но кто знает, исправны ли они? Я им не могу доверять. Сегодня я распрощаюсь с жизнью!» Гитлер поблагодарил меня за долгие годы службы и пробежал глазами по комнате. «Я хочу сделать тебе подарок. Видишь эту картину на стене? Это портрет короля Фридриха, Фридриха Великого, кисти Антона Графа. За всю мою жизнь у меня было много картин, некоторые из них были ценнее этой, которая в 1934 году стоила 34 тысячи марок. Я не хочу, чтобы она пропала. Я хочу, чтобы эта картина была сохранена для потомства. Она имеет большую историческую ценность».

Я сказал ему, что с радостью приму в дар эту картину и позднее передам ее в музей или в картинную галерею. Он ответил: «В этом нет необходимости. Я дарю ее лично тебе. Вполне достаточно того, что она будет храниться у тебя. Я знаю, что ты часто высказывал недовольство по поводу моих картин, особенно по поводу этой, но не потому, что ты не способен их оценить».
Я посмотрел на Гитлера с немым изумлением, и он пояснил: «Ты знаешь, что мы часто меняли пристанище и эта картина всегда переезжала вместе с нами. Некоторое время назад мне сообщили, что ты ворчал по поводу нее». Теперь я вспомнил громадный, массивный ящик, который никогда не разрешали перевозить на грузовом самолете, и он всегда стоял в проходе на личном самолете фюрера. Я знал, конечно, что Гитлер всегда брал с собой свои картины, куда бы он ни отправлялся, чтобы на них можно было полюбоваться хотя бы в течение нескольких свободных минут. Если он отбывал в длительные путешествия, то их всегда упаковывали. «Фридрих Великий» занимал особое место в его коллекции, поскольку, как я теперь понял, он всегда брал его с собой. Я объяснил Гитлеру, что пассажиры часто жаловались на то, что во время полета им приходилось обходить массивный ящик. Я действительно ворчал по этому поводу, поскольку, помимо всего прочего, полагал, что такой ящик не украшает прекрасно оборудованный салон нашего самолета. Гитлер слегка улыбнулся. «Все хорошо, Баур. У меня для тебя есть еще два поручения. Я назначаю тебя ответственным за кремацию моего тела и тела моей жены. Кроме того, я назначил Дёница своим преемником. Борман по моему поручению должен передать часть полномочий Дёницу. Проследи, чтобы он выбрался отсюда. Это очень важно, чтобы он добрался до Дёница». Затем на прощание он крепко пожал мне руку и, повернувшись к Бецу, также попрощался и с ним, выразив благодарность за службу.
Выходя из комнаты, Гитлер подошел ко мне, обнял обеими руками и сказал: «Баур, на моем надгробном камне нужно написать: „Он стал жертвой своих генералов!“» На мои возражения он ответил: «Баур, ты многого не знаешь. Когда ты узнаешь больше, то будешь удивлен». В последующие годы я убедился в верности последних слов Гитлера .

Покидая бункер фюрера, я сказал Бецу, что мы должны покинуть Берлин этим же вечером. Для прорыва нам нужно было достать подходящую одежду. Мы не могли и шагу сделать из бункера, одетые в кожаные пальто и к тому же еще с чемоданами в руках. К этому времени добраться до самолета на машине уже было невозможно, оставалось только идти пешком. Гитлер покинул этот мир примерно в семь часов вечера, а не в четыре, как я позднее читал в газетах.

Я ускорил шаг и вскоре увидел перед собой доктора Геббельса, генералов СС Раттенхубера и Мюллера, рейхсляйтера Бормана и еще примерно дюжину эсэсовцев. Все ожесточенно жестикулировали, находясь в состоянии нервного возбуждения. Я направился прямо к Геббельсу и спросил, все ли кончено. Он ответил утвердительно. Я спросил, находится ли Гитлер все еще в своей комнате, но Геббельс ответил, что его останки уже кремированы. Когда я заявил, что Гитлер именно мне поручил сжечь свое тело и тело Евы Браун, Геббельс пояснил: «Гитлер дал такое поручение всем, с кем он прощался в последние часы своей жизни. Вскоре после того, как я с ним попрощался, он совершил самоубийство». Я спросил: застрелился ли он? Геббельс ответил: «Да, он выстрелил себе в висок и упал на пол. Ева Браун приняла яд и сидела на диване, было такое впечатление, что она просто спит».
Затем я узнал и все остальные подробности. Гитлера, завернутого в одеяла, протащили по земле. Кемпке, личный водитель Гитлера, принес для кремации большое количество бензина. Она состоялась в присутствии Геббельса, Бормана, Мюллера и Раттенхубера. Раттенхубер добавил, что тело Евы Браун приподнялось над землей – хорошо известно, что горящие тела начинают двигаться. Тело Гитлера просто сморщилось. Я подумал, что все было сделано как следует, поэтому и не пошел к месту кремации, чтобы лично все осмотреть, о чем, надо сказать, позднее сожалел. Уже когда я находился в России, до меня доходили слухи, что кремация была неполной и большие фрагменты тел остались несожженными.

Спустя некоторое время ко мне подошел генерал Бургдорф, главный адъютант Гитлера, с просьбой, чтобы я, будучи его другом, застрелил его. Поскольку я отказался стать его убийцей, не желая, чтобы меня вечно проклинали его жена и четверо детей, он застрелился сам. Генерал Кребс, начальник Генерального штаба, последовал его примеру. Также и капитан СС Шедле, который был ранен в ногу и не мог спастись бегством, предпочел смерть плену. Шеф гестапо Мюллер, отвечая на мой вопрос, собирается ли он отправиться вместе с нами, ответил: «Баур, я знаю методы русских очень хорошо. Попытавшись спастись бегством, я рискую попасть к ним в руки. Они в любом случае меня казнят. Если я умру сейчас, то избавлю себя от пыток во время допросов и от избиений, которые все равно закончатся смертью!»
Во время попытки прорыва на следующий день, когда ситуация стала безнадежной, Хевель, держа в одной руке фотографию своей жены, а в другой – наготове пистолет, пустил себе пулю в висок до того, как русские смогли его захватить.
В один день волна самоубийств поглотила многих людей, которые предпочли ужас смерти бесконечному ужасу плена. Я однажды заявил русскому комиссару, что завидую своим товарищам, которые выбрали правильное время, чтобы умереть. Им было намного лучше, чем мне.

Подготовившись к прорыву, я отдал себя в распоряжение рейхсляйтера Бормана и ожидал его приказа. Борман объяснил мне, что успех нашего прорыва зависит от генерала Рауха, который все еще держит оборону в районе Шарлоттенбурга, и нам надо обязательно уходить сегодня или завтра. Раух должен был прибыть сюда в одиннадцать часов вечера. Предложения о капитуляции начали рассматриваться после того, как мы узнали, что русские насилуют всех встречных женщин, как молодых, так и старых, в том числе и медсестер, и что они оставили умирать без всякой помощи всех раненых в госпитале, расположенном в Вайсензее. Когда медсестры, находившиеся в полевом госпитале под бункером, узнали об этом – а некоторые из медсестер на самом деле были очень хороши, – они все стали просить для себя яд. Вместе с тем в бункере находилось большое число женщин и детей, которым грозила та же участь, сотни раненых, некоторые из которых могли умереть от огнестрельных ран.
По этой причине к министру Геббельсу обратились с просьбой официально объявить о сдаче рейхсканцелярии русским. Предполагалось тем же вечером направить к маршалу Жукову генерала Кребса, который немного говорил по-русски, чтобы начать переговоры о сдаче на более гуманных условиях, и предотвратить зверства, которые имели место в Вайсензее.

Русские четко осознавали, что любой, кто захочет покинуть Берлин, должен будет пройти этот мост, поэтому они здесь организовали мощную линию обороны. Возле моста было много убитых и раненых. Борман лежал, согнувшись, на каменных ступенях перехода на Фридрихштрассе. Перед ним лежал убитый молодой русский солдат. Я несколько раз пытался найти обходной путь. От Хаусзеештрассе мы хотели спуститься вниз до Цигельштрассе, а оттуда добраться до большой пивоварни. Эту пивоварню мы наметили в качестве первого сборного пункта. Однако каждый раз я натыкался на препятствие и возвращался обратно. Борман запретил мне покидать его: «Оставайся со мной, Баур. Тебя убьют, и я останусь здесь один. Ты видишь, как много раненых возвращается обратно. Ты все еще мне нужен. Оставайся здесь со мной!» Я ответил, что бессмысленно сидеть на одном месте. Мы должны пытаться продвигаться вперед. Ночь коротка, а нам еще предстоит преодолеть длинный путь.
 

Когда я бросился обратно, уже наступило утро. Страх придавал силу. Я бежал вдоль канала Шпрее в сторону моста на Вильгельмштрассе, но размещенные в узловых пунктах огневые точки русских заставили меня повернуть обратно. Я бросился в сторону насыпи с проложенными по ней железнодорожными путями, тянувшимися от станции Лертер до станции Харити. Русские к тому времени уже заняли Харити. Сильный огонь, как прицельный, так и беспорядочный, приводил к потерям. В непосредственной близости от станции Лертер я пробирался через двор. Русские пулеметчики держали его под прицелом, в чем я вскоре и убедился, выскочив прямо на линию огня. Страшные удары по обеим ногам повалили меня на землю.
От страшной боли я сильно закричал. Люди подняли меня и затащили в горящее здание, внешний фасад которого уже обрушился. На сломанную ногу наложили нечто вроде шины из кусочков дерева и картона. Другую ногу, со сквозным ранением, перевязали. Находясь в сильном возбуждении, я поначалу даже не заметил, что помимо прочего получил еще ранения в грудь и в руку.
В подвале разгорался огонь, и пол, на котором я лежал, становился все горячее и горячее. Рядом со мной лежал пистолет, из которого я собирался застрелиться, если огонь не оставит мне шансов на спасение. Вход в здание все еще обстреливали, и пули рикошетом отлетали от стен. Где-то рядом раздавались крики раненых. Через четыре часа эти крики привлекли внимание одного русского, который и нашел троих раненых немцев.
Вначале я только слышал ставший впоследствии таким привычным возглас «Ура – ура!». Когда он увидел мой пистолет, то помахал белым флагом, но вскоре понял, что я не в состоянии стрелять, и обратил все свое внимание на мои часы. Авиационные часы, оснащенные всеми последними достижениями, ему явно понравились. Наконец, на его лице появилась удовлетворенная улыбка, и он радостно забормотал: «Хорошо, хорошо». Мой прекрасный «вальтер» также весьма ему понравился. Во всяком случае, он приказал другим солдатам соорудить носилки и унести меня отсюда. В результате на этих импровизированных носилках я прибыл на Инвалиденштрассе.

На сборном пункте уже находилось пятьдесят или шестьдесят немецких солдат. Когда меня спросили, какое у меня звание, а я ответил, что генерал-лейтенант, человек, проводивший допрос, явно удивился. Он был в военной форме защитного цвета без знаков различия. До этого момента никто ко мне не проявлял особого интереса, однако теперь началась некая суета. Допрашивавший меня человек немедленно бросился к русским. Вскоре ко мне подошел советский полковник с маленьким белым листком и попросил поставить свою подпись. Я отказался и объяснил, что не собираюсь подписывать чистый лист бумаги. Он сказал мне, что собирает подписи немецких генералов под документом, призывающим немецких солдат к сдаче в плен. Я дал ему понять, что, как личный пилот Адольфа Гитлера, не имею к военным делам никакого отношения. Обороной Берлина руководит генерал Вайдлинг, и с подобными предложениями именно к нему и следует обращаться. Когда его угрозы не возымели никакого действия, он затащил меня в пустую комнату и усадил за стол.
В дополнение к слабости, вызванной потерей крови, мне еще пришлось вынести и холод. Примерно через два часа несколько русских повели меня на первый допрос в МВД
Я надеялся, что после этой пытки меня отправят в госпиталь, но жестоко ошибался. Последовали новые допросы, проводившиеся сотрудниками МВД. Опять дело ограничилось одними обещаниями: «Тебя отправят в полевой госпиталь». Той же ночью меня привезли в большое имение в районе Штрауссберга. Среди двенадцати собранных там генералов оказался и Вайдлинг, руководитель обороны Берлина. Меня поместили в маленькую детскую комнату.

А далее последовал мучительный Советский плен до 1955 года.