October 4th, 2013

Митрополит Рижский и Латвийский Вениамин. 52 года со дня смерти.

Митрополит Вениамин

4 октября 1961 года в Псково-Печерском монастыре отошёл ко Господу митрополит Вениамин Федченков, который в промежуток с 1947 по 1951 год возглавлял Латвийскую православную епархию в Советском Союзе. Человек, который благословлял белогвардейского генерала Врангеля в главнокомандующие и молился на литургии за Иосифа Сталина, прожил трудную 25 летнюю эмиграцию и вернулся на родину в СССР, был гоним, написал несколько гниг ,  прожил очень богатую жизнь и вошёл в русскую историю и с 2009 года рассматривается вопрос о его кононизации в лике святых.

Митрополит Вениамин (в миру Иван Афанасьевич Федченков) родился 2 сентября 1880 года в селе Ильинка (Вяжли) Кирсановского уезда Тамбовской губернии. Отец владыки – Афанасий Иванович – был крепостным крестьянином помещика И.И.Баратынского, затем служил там же конторщиком. Мать, Наталья Николаевна урождённая Оржевская, была дочерью сельского диакона .
Семья — отец, мать, шестеро детей и бабушка Надежда Васильевна — жила бедно, порой находясь на грани нищеты . Несмотря на материальные трудности, владыка Вениамин впоследствии вспоминал детство как один самых ярких и радостных периодов своей жизни . Обстановка в семье была доброжелательной; стараниями родителей, в первую очередь — матери, доходившей до полного самоотречения ,трое детей, в том числе — Иван, получили высшее образование, трое других — среднее.

Начальное образование будущий митрополит получил в земской школе в селе Сергиевка того же Кирсановского уезда, в 6 лет мальчик умел читать, считать и писать, потому был принят сразу во второй класс.З атем два года проучился в уездном училище (1891–1893). В 1897 году окончил Духовное училище в Тамбове, а в 1903 году – Тамбовскую Духовную семинарию. Был направлен для поступления в Санкт-Петербургскую Духовную академию, которую окончил в 1907 году с ученой степенью кандидата богословия.



В академии И.А.Федченков встретил духовного наставника – архимандрита, впоследствии архиепископа Феофана (Быстрова; †1940), бывшего в те годы (1903–1907) инспектором Санкт-Петербургской Духовной академии. Архиепископ Феофан совершил его пострижение в монашество 26 ноября 1907 года, в канун празднования в честь иконы Божией Матери «Знамение», с наречением имени Вениамин, в честь святого мученика диакона Вениамина (память 13 октября и 31 марта).27 ноября 1907 года в 27 лет от роду принял монашество. Постриг совершил будущий архиепископ Санкт-Петербургский Феофан Быстров, скончавшийся в 1940 году и похоронен под Парижем ( в 1920 году он эмигрировал из СССР)
.Архиепископ Феофан
3 декабря того же года ректором академии епископом Ямбургским Сергием (Тихомировым; †1940) монах Вениамин был рукоположен во иеродиакона, а 10 декабря в Троицком соборе Александро-Невской Лавры состоялось его рукоположение в сан иеромонаха. Хиротонию совершил митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний (Вадковский; †1912).

Окончив в 1907 году Санкт-Петербургскую Духовную академию, иеромонах Вениамин был оставлен при ней профессорским стипендиатом по кафедре Библейской истории. По окончании стипендиатского года был назначен личным секретарем  будущего Московского Патриарха, а тогда ещё архиепископа Финляндского и Выборгского Сергия (Страгородского; †1944).
В 1904—1908 годах иеромонах Вениамин трижды встречался со святым Иоанном Кронштадским и при этом один раз сослужил ему  на литургии. Встречи с Иоанном Кронштадтским и, в первую очередь,  его богослужения произвели глубочайшее впечатление на о. Вениамина. В течение всей последующей жизни митрополит Вениамин относился с большим почитанием к о. Иоанну
Иоанн Кронштадтский.jpg

В 1910–1911 годах отец Вениамин исполнял должность доцента Санкт-Петербургской Духовной академии по кафедре Пастырского богословия, Гомилетики и Аскетики.

21 ноября 1911 года отец Вениамин был назначен ректором Таврической Духовной семинарии, а 26 декабря того же года в Выборге архиепископом Сергием (Страгородским) был возведен в сан архимандрита. 26 августа 1913 года архимандрит Вениамин назначен ректором Тверской Духовной семинарии.

События февраля 1917 года застали архимандрита Вениамина в Твери. Он тяжело переживал падение православной монархии, скорбел о военных поражениях России и о «параличе власти», который грозил привести страну к хаосу.

В октябре 1917 года отец Вениамин был в Москве. Летом 1917 года на Епархиальном съезде в Твери он был избран членом Поместного Собора Православной Российской Церкви и принимал деятельное участие в его работе. Архимандрит Вениамин был сторонником восстановления патриаршества, участвовал в избрании на патриарший престол святителя Тихона (†1925), которого глубоко почитал.
Патриарх Тихон
Осенью 1917 года постановлением корпорации Таврической Духовной семинарии он вновь был избран на должность ее ректора. С декабря 1917 по декабрь 1918 года архимандрит Вениамин в качестве делегата от Таврической епархии участвовал в работе Всеукраинского церковного Собора в Киеве, где отстаивал позицию канонической целостности Церкви и выступал против церковного сепаратизма и Автокефалии на Украине.

10 февраля 1919 года архимандрит Вениамин был хиротонисан во епископа Севастопольского, викария Таврической епархии, и определен на должность настоятеля Херсонесского монастыря в Одессе. Хиротония состоялась в Покровском соборе Севастополя, ее возглавил архиепископ Димитрий (Абашидзе). Ныне святой схиархиепископ Антоний, чьи мощи находятся в одном из храмов Киевской Лавре.
Схиархиепископ Антоний
Раз находясь в Москве, будущий митрополит видел своими глазами все ужасы революции. На его глазах  большевики захватили Кремль из пулемётов расстреляли юнкеров, сам будущий владыка чудом избежал  смерти.
После восстановления советской власти в Крыму владыка Вениаминбыл арестован в июне 1919 года и содержался в камере Севастопольской ЧК. Формальным предлогом к аресту послужила обнаруженная у епископа Вениамина фотография умершего  офицера, личного друга владыки. После 8 дней ареста и допроса епископ Вениамин был освобождён из заключения. После оставления Крыма Красной Армией   двое сотрудников Севастопольской ЧК, в том числе сотрудник, проводивший допрос владыки, были арестованы и приговорены к смертной казни. Получив от них письмо с просьбой о заступничестве, епископ Вениамин сумел добиться у коменданта Севастополя генерала Владимира Субботина отмены смертной казни. В дальнейшем владыка неоднократно обращался к генералу Петру Врангелю с просьбами о помиловании, пока не был издан специальный указ, запрещающий подобные обращения.

Вскоре после занятия белыми Крыма владыка по собственной инициативе объявил о своём присоединении к белому движению.

22 марта (ст. ст.) 1920 года, получив предложение стать Главнокомандующим  (ВСЮР), генерал Врангель прибыл в архиерейский дом к епископу Вениамину и присутствовавшему там архиепископу Полтавскому Феофану (Быстрову). Генерал обратился с просьбой высказать мнение, следует ли ему принимать командование. Оба архиерея дали положительный ответ, после чего Врангель принял предложение и был с благословения Владыки Вениамина избран Главнокомандующим.


Решением Высшего Церковного Управления Юго-Востока России епископу Вениамину поручалось представительство Церкви в правительстве генерала П. Н. Врангеля. Владыка принимал участие в организации дней всенародного покаяния, в организации крестных ходов, прилагал усилия к тому, чтобы поднять духовно-нравственный уровень своей паствы. Он прошел вместе с белыми под командованием генерала Петра Врангеля до конца и оставил пределы России в ноябре 1920 года.
Пётр Николаевич Врангель





Для Церкви и белые, и красные, если только они верующие, одинаково приемлемые, а следовательно, я, работая с белыми, не ухожу от народа.

— Проповедь епископа Вениамина с крыльца Александро-Невского храма, Севастополь, 1920 год.




Владыка Вениамин неоднократно выезжал на фронт, в том числе — на передовую, бывал под обстрелом противника.

Под руководством епископа Вениамина издавалась газета «Святая Русь»

В конце 1920 года в Константинополе по предложению и при активном участии епископа Вениамина было создано Высшее Церковное Управление за границей.
В ноябре 1920 года епископ Вениамин на броненосце «Алексеев» вместе с остатками Русской Армии и гражданскими беженцами эвакуировался из Крыма вместе с генералом Врангелем. При этом владыка Вениамин увёз с собой из России чудотворный Курско-Коренной образ Знамения Божей Матери, 13 века. Сейчас икона эта находится в США.
изображение
Митрополит Вениамин лично участвовал в составлении Послания к православному русскому народу с призывом к покаянию   за  гонения на Православную церковь, отступничества и безразличия к судьбе православных святынь, покояние за убийство Царя Николая Второго и его семьи , братоубийственной войны, жажды лёгкого обогащения. Подписали Послание к православному русскому народу архиепископ Димитрий (Абашидзе), архиепископ Феофан (Быстров) и епископ Вениамин (Федченков).

Проживая в 1920–1921 годах в Болгарии, владыка Вениамин возглавил комиссию по организации церковной жизни русского Зарубежья. Под его председательством в Константинополе прошел «епархиальный съезд», подготовивший Карловацкий Собор, состоявшийся в ноябре 1921 года под председательством митрополита, будущего главы Русской Заоубежной Церкви, Антония (Храповицкого; †1936).

Митрополит Антоний
Владыка Вениамин стремился к тому, чтобы зарубежная церковная власть действовала под омофором Российского Патриарха святителя Тихона. Когда в Карловцы поступил Указ Святейшего Патриарха об упразднении Карловацкого Всезаграничного Высшего Церковного Управления (№ 347 от 5 мая 1922 года), епископ Вениамин, единственный из состава ВЦУ, принял указ к исполнению и решил удалиться в монастырь «Петковица» (Святой Параскевы) близ города Шабаца в Сербии, где собрал более 20 человек братии из числа русских беженцев.

Осенью 1923 года по приглашению архиепископа Савватия (Врабец; †1953), находившегося в юрисдикции Константинопольского патриарха, епископ Вениамин стал его викарием в Карпатской Руси, входившей в то время в состав Чехословакии. За восемь месяцев своей деятельности там владыка Вениамин присоединил к Православию 21 униатский приход, но в мае 1924 года под давлением правительства Югославии власти Чехословакии выслали епископа Вениамина из страны.

Летом 1924 года епископ Вениамин жил в «Петковице», но монастырем не управлял, посвятив себя монашескому деланию и работе над богословскими сочинениями, а осенью того же года он стал законоучителем Донского Кадетского корпуса города Билеча.
Летом 1925 года епископ Вениамин был приглашен митрополитом Евлогием (Георгиевским; †1946)
в Париж в качестве инспектора и преподавателя Православного Богословского института имени Преподобного Сергия.

В 1926 году епископ Вениамин принял от митрополита Антония (Храповицкого) назначение на должность начальника Богословско-пастырских курсов и законоучителя Русского Кадетского корпуса, а также настоятеля русского прихода в городе Бела Церква на северо-востоке Югославии, но летом 1927 года снова удалился в «Петковицу». Здесь его застала известная «Декларация» митрополита Сергия (Страгородского). В решении непростого вопроса о принятии или отказе от «Декларации», владыка руководствовался не только соображениями церковной пользы, он стремился разрешить этот вопрос духовно, совершая «сорокоуст» служения Божественной литургии, обращаясь за советом и благословением к насельникам Святой Горы Афон – схиархимандриту Кирику, духовнику Пантелеимонова монастыря, и архимандриту Мисаилу (Сопегину).

В 1926 году принял решение о возвращении в Россию. С согласия митрополита Евлогия обратился в советское посольство в Париже с запросом. При этом на требование советской стороны осудить Белое движение владыка ответил отказом, заявив, что лишь согласен признать советскую власть. Из Москвы был получен положительный ответ и указание выдать епископу Вениамину визу для въезда в СССР. За несколько часов до намеченного оформления документов на въезд владыка Вениамин получил срочное письмо от митрополита Евлогия, в котором последний умолял его не ехать в СССР, поскольку, по мнению митрополита Евлогия, этот поступок мог иметь непредсказуемые последствия в среде белой эмиграции . Епископ Вениамин отказался от возвращения, о чём в дальнейшем, по его словам, сожалел.

Присоединившись к «Декларации митрополита Сергия (главы Православной Церкви в СССР)» о политической лояльности советскому правительству., епископ Вениамин   остался верным московскому Патриаршему Синоду вновь оказавшись единственным русским архиереем в Западной Европе, занявшим такую позицию ,одновременно передал через митрополита Евлогия прошение об увольнении на покой (на пенсию) и, получив из Москвы соответствующий указ, удалился в пустынный скит Святого Саввы Сербского близ знаменитого сербского монастыря «Студеница», где до 1928 года жил вдвоем с сербским монахом-подвижником. В 1929 году по благословению епископа Шабацкого Михаила (†1933) принял настоятельство в «Петковице», но уже осенью того же года был вызван в Париж митрополитом Евлогием и вновь занял прежний пост инспектора и преподавателя Свято-Сергиевского богословского института.

В 1930 году после разрыва митрополита Евлогия (Георгиевского) с Московской Патриархией и его ухода в Константинопольскую юрисдикцию, владыка Вениамин должен был оставить институт.

По инициативе епископа Вениамина в Париже было организовано Патриаршее Трехсвятительское подворье. Посвящение главного престола владыка Вениамин объяснял своей надеждой на то, что «как три партии православных христиан, оспаривавшие каждая преимущество своего главы – Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустого, в конце концов соединились вместе, воздав одинаковую честь святителям, так молитвами их и нынешнее заграничное разделение, имеющее в отколах от Матери Церкви чисто земные цели, оставит греховные начала и воссоединится с Единою патриаршею нашею Церковью».

Владыка Вениамин был назначен архиепископом Алеутским и Северо-Американским с оставлением экзархом Московской Патриархии в Америке. Ему пришлось положить немало сил, чтобы приобрести тот высокий авторитет, которым он обладал к концу своего служения в Америке. А в первое время ему приходилось спать на полу, подметать улицы, терпеть оскорбления за верность Матери Церкви.

В годы Великой Отечественной войны митрополит Вениамин жил в США и стал одним из вдохновителей мощного патриотического движения, охватившего все слои русской эмиграции. 22 июня 1941 года митрополит Вениамин произнес вдохновенную проповедь в храме Серафимовского подворья Русской Патриаршей Церкви, в которой выразил свое твердое упование на то, что предстоящие тяжелые испытания попущены Промыслом Божиим «ко благу нашей Православной Церкви и Родины», а затем отслужил первый молебен Всем святым Земли Русской о даровании победы православному народу русскому. В первый же день войны он заявил: «Все кончится добром!» И с этого дня владыка неустанно трудился на патриотическом поприще, соединяя свое церковное служение с общественным. Он выступал с лекциями в аудиториях, где производился сбор денежных средств в пользу России, выступал с речами на митингах в разных городах Америки. Особенное впечатление на присутствующих произвела его речь, произнесенная 2 июля 1941 года на грандиозном митинге в Нью-Йоркском Мэдисон-Сквер-Гарден. «Всякий знает, – сказал тогда владыка, – что момент наступил самый страшный и ответственный для всего мира. Можно и должно сказать, что от конца событий в России зависят судьбы мира... Вся Русь встала! Не продадим совесть и Родину!»

В декабре 1944 года митрополит Вениамин получил из Москвы приглашение прибыть на Поместный Собор и в начале 1945 года, после 25 лет изгнанничества, вновь вступил на родную землю.Впервые после 1920 года в СССР он встретился с сестрой Надеждой Афанасьевной с которой после эмиграции из России не только не встречался, но и не переписывался.  Он участвовал в работе Поместного Собора (31 января – 2 февраля 1945 года), в избрании и интронизации Святейшего Патриарха Алексия I (Симанского; †1970), совершал богослужения в московских храмах, общался с церковным народом, с духовенством и иерархами.
Патриарх Алексий I

18 февраля 1948 года владыка окончательно возвратился на Родину и сразу был назначен на Рижскую кафедру25 февраля 1948 года в Риге провёл своё первое богослужение. «Радуйтесь, всегда радуйтесь, и в скорбях радуйтесь», – такими словами он приветствовал свою новую паству.
В июле 1948 года участвовал в торжествах по случаю 500-летия автокефалии  Русской Православной Церкви.

С 6 ноября по 15 декабря 1948 года вновь отслужил сорок литургий, записав свои мысли в дневник, ставший известным под названием «Сорокоуст на Родине».

14—16 июля 1950 года возглавил юбилейные торжества, посвящённые 100-летию Рижской епархии. 16 июля выступил с докладом «Современное положение православия в Латвии».

За время управления Рижской кафедрой добился разрешения на издание бюллетеня Рижской епархии «Вести», подготовил к открытию двухлетние пастырские курсы, устроил в Дубултах под Ригой скит (под видом архиерейской дачи) с храмом св. равноапостольного князя Владимира (позже уничтоженым советскими властями), где летом совершал богослужения.

В Латвии у владыки Вениамина часто возникали конфликты с местным уполномоченным Совета по делам Русской Православной Церкви. 22 февраля 1951 годе владыка сказал заместителю председателя Совета: «Когда я ехал из Америки сюда, то у меня было убеждение о том, что в СССР действительно имеется какая-то свобода в отношении к Церкви. Однако, пробыв здесь три года, я пришел к твердому заключению, что такой свободы здесь нет, а, наоборот, имеются гонения на Церковь». По требованию властей владыка был переведен на Ростовскую кафедру, где пробыл до конца 1955 года. В эти годы он особенно сблизился со святителем Лукой, архиепископом Симферопольским и Крымским (†1961), ныне прославленным в лике святых.

Архиепископ Лука
Указом Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия I (Симанского) от 30 ноября 1955 года митрополиту Вениамину определено было быть митрополитом Саратовским и Балашовским.

В Совет по делам РПЦ на митрополита поступали многочисленные доносы; в конце 1956 года рассматривался вопрос о возбуждении против него уголовного дела.

20 февраля 1958 года в 78 лет митрополит Вениамин был уволен на покой с благословением пребывать в Псково-Печерском монастыре .

Проживая в монастыре, совершал, когда позволяло состояние здоровья, богослужения и проповедовал в монастырских храмах, писал на различные духовные темы и редактировал написанное ранее, завершил начатую в США книгу «О вере, неверии и сомнении».


К этому времени состояние здоровья владыки сильно ухудшилось, он перенес инсульт, часто болел, но в период новых гонений на Церковь, развернутых властями в конце 50-х годов, призывал свою паству к твердому стоянию за веру и Церковь. Незадолго до кончины лишился дара речи . Есть данные , что митрополит Вениамин принял схиму (ангельский образ).

4 октября 1961 года на 82 году жизни владыка Вениамин скончался.  Погребение совершил архиепископ Псковский и Порховский Иоанн Разумов  с собором духовенства в Сретенском храме Псково-Печерского монастыря

[ Митрополит Иоанн

Митрополит Вениамин похоронен в пещерах монастыря . Место погребения окружено почитанием поломников  и монастырской братии .


Митрополит Вениамин как духовный писатель оставил богатейшее наследие, по его собственным подсчетам, объемом в 18 000 машинописных страниц. Есть среди его творений богословские трактаты, труды по Литургике, работы апологетического характера. Дошли до нас и его замечательные «Сорокоусты» – записанные в виде своеобразных дневников мысли и переживания, которые испытывал владыка во время сорокадневного служения Божественной литургии в самые тяжелые периоды своей многотрудной жизни. Владыка Вениамин говорил: «Мы представляем собой существенную ненужность и никому не нужны, кроме Бога».

Любовь к святыне, к Церкви, к церковности, стремление к тому положительному идеалу, с которым христианин встречается на страницах житий святых сподвигли иерарха-писателя обращаться к агиографическому наследию, благоговейно хранимому Православной Церковью. Произведения, которые можно в той или иной степени отнести по жанру к житийным, составляют значительную часть в наследии владыки Вениамина.

В конце XX века Псково-Печерский монастырь начал ходатайствовать о канонизации митрополита Вениамина. По состоянию на декабрь 2009 года ведётся сбор материалов для подготовки к прославлению владыки в лике преподобных отцов Псково-Печерских.

Митрополит Вениамин показан   в первой серии фильма «Бег» прибывшим на фронт в ноябре 1920 года в одном вагоне с главкомом Русской армии П. Н. Врангелем.


Постер фильма


Митрополит Вениамин о Советской власти:

Советская власть и ее прочность (помимо ее значения для Родины) имеет очень большое значение и для Церкви, и для Православия: ею держатся в связи с нашей Церковью окраинные области и заграничные Церкви других держав. Дивны дела Божий! Нужно и поэтому молиться за успехи нашей страны и власти.

2. Власть абсолютно необходимо не только признавать, но и чтить, и молиться за нее. Это дух христианства. Это заповедь апостолов.

3. При близком сношении с ней, она оказывается не только нужной, но и дружественной и даже помогает Церкви нашей.

4. В особенности власть заботится о рабочем классе: Церковь обязана сочувствовать этому содействию. А в начале христианства было -“общее”.

5. Власть эта полезна Церкви в мiровом масштабе, и во вселенско-православном. Нужно поддерживать ее за одно это.

За начальство должно молиться, и с любовью притом. Это заповедь Божия, полезная мне и другим. И я поминал имена: Иосифа (Сталина) , Георгия , Сергия, Никиты..

PS: Я поминаю (и на проскомидии) и Иосифа Сталина, и Георгия Карпова, и нашего уполномоченного Никиту Смирнова, как заповедовал апостол и как требует этого сердце мое. (Митрополит Вениамин)

Митрополит Рижский и Латвийский Вениамин , воспоминание о Октябрьской Революции

Митрополит Вениамин

Воспоминания записаны в 1944 году
Эту революцию я встретил в Москве, будучи членом Всероссийского Церковного собора, о котором речь в следующей части. Тут уж я могу говорить не о своих лишь впечатлениях, а и об общем отношении к ней Церкви, представленной всеми архиереями, духовенством, мирянами-учеными и простецами в количестве трехсот человек.

Насколько тревожно была принята нами вторая, февральская революция, настолько, наоборот, уже почти равнодушно отнеслись мы к третьей — большевистской. Уже привыкли к ней: человек ко всему привыкает.

И притом нам казалось, что никакой особой разницы не будет между уже пережитым и только начинающимся.

Один архиерей, митрополит Антоний Киевский, бросил тогда крылатую фразу из Ветхого Завета: «Не хватал за головы псов дерущихся», чтобы самому не пострадать от злобы их.

Такое пренебрежительное и постороннее отношение к боровшимся политическим партиям не было, впрочем, общим нашим настроением. Большинство членов собора были благоразумны, осторожны и даже уже пассивно-лояльны к тому, что делалось вокруг нас: государство имеет свои задачи, а Церковь свои.

Пока нам лучше быть в стороне, ожидая конца событий. И по всему мы уже видели, куда склонялась история. Нужно подождать. А развязки ждать было недолго: в Петрограде революционный переворот уже завершился, значит, через несколько дней он закончится и в Москве, и по всей стране. И мы спокойно, совершенно спокойно продолжали свои занятия на соборе. Войска, бывшие на стороне большевиков, осадили Москву и откуда-то с Ходынки — опять с Ходынки, на которой во время коронации Николая II подавили немало народу, — посылали снаряды в Белокаменную. А тут еще были у власти члены кадетской, эсеровской и, вероятно, меньшевистской партии. Мы о них ничего не знали и даже не интересовались: кто они, что делают там, в городской Думе?

Военную поддержку они нашли в юнкерах московских военных училищ, поэтому борьба шла между большевиками и юнкерами. И тогда, и теперь мне кажется непонятным: как эти горсточки людей отважились стать против движущейся лавины народных масс? Ведь очевидно было, что не устоять юнкерам. Почему же, однако, они пошли на жертву? Здесь, как солнце в одной из капель, отразилось наметившееся уже движение междоусобной борьбы белых против красных. 

На чьей стороне был я и вообще мы, члены собора?

Разумеется, юнкера были нам более своими по духу. Не были мы и против народа. Но благоразумие говорило нам, что уже придется мириться с пришедшей новой жизнью и властью, и мы заняли позицию посередине, и, пожалуй, это было верно исторически: Церковь тогда стала на линию нейтральности, не отрекаясь от одной стороны, но признавая уже другую, новую. То, что мне пришлось сказать в Твери педагогам, осуществилось на деле: Церковь должна была и стала осторожною. (Меня очень грустно поразили слова митрополита написанные хоть и в 1944 году, но всё же в США, будучи уже митрополитом Рижским, он напишет следующее признание в своём дневнике:Я поминаю (и на проскомидии) и Иосифа Сталина, и Георгия Карпова, и нашего уполномоченного Никиту Смирнова, как заповедовал апостол и как требует этого сердце мое. )

Борьба продолжалась недолго. Я тогда жил в Кремле, в одном крыле царского дворца, где были помещения для служивших царской фамилии. Почему-то немногим из нас, духовных, отвели там по комнате. И я был свидетелем последних часов борьбы.

Снаряды с Ходынки направлялись главным образом в Кремль, как центр власти. Поэтому были разбиты купола храмов, разрушена церковь Двенадцати апостолов с патриаршей ризницей, здания Чудова монастыря, подбиты кремлевские башни. И одно время большевистские солдаты, вероятно из войск внутри Москвы, захватили Кремль. Нас они не тронули и по проверке документов пропускали на соборные заседания, проходившие в епархиальном доме около Садовой улицы, недалеко от Духовной семинарии и Самотеки. И мы относились к этим солдатам тоже мирно и приятельски, никакой вражды абсолютно не чувствовал я к ним, наоборот, вспоминаю, что они воспринимались моим сердцем как свои, родные. О политике я тогда не думал: никто ничего не знал, какая она будет. Не больше моего думали эти солдаты-мужики. Однако они своим чутьем понимали, что тут борются народ и господа.

Недолго насиделись на этот раз большевики в Кремле, юнкера осадили его. Хорошо помню, как ночью мимо моего дворцового окна, тяжело громыхая, проходили туда и сюда грузные броневики, сторожа Кремль от нападения. Переулок этот был узкий, и броневики ползли буквально в трех шагах от моего взора. Утром ожидали штурма. Ворота Кремля все были заперты. Передавали, что около 5 часов утра юнкера прислали ультиматум сдаваться. Большевики отказались: их было здесь около 600 человек. Раздался пушечный удар в Троицкие (так ли? — возле артиллерийского дворца) ворота, еще и еще. Юнкера ворвались, и после небольшой, по-видимому, схватки большевики сдались. А юнкера рассыпались по дворцу и другим помещениям с поисками. Зашел и в мою комнату один из них. Высокий, красивый, стройный, в прекрасной шинели, он почтительно откозырнул мне, и мы оба улыбнулись, будто свои. Но странно: в то же мгновение я почувствовал в нем барина…(!!!) А там серые мужики-солдаты стояли обезоруженные, нестройными рядами. Нам с архиепископом Кириллом, тогда Тамбовским, нужно было идти на заседание собора. И мы вышли, направившись к тем же Троицким воротам, около которых собраны были и пленные большевики. Мы были почти уже возле них, шагов за сто, владыка говорит сопровождавшему его келейнику: «Иван1 Спроси-ка по телефону, а есть ли ныне заседание собора?»

Тот воротился. Мы остановились ждать его.

Кажется, день или два осады мы не могли выходить на собор. И тут разразилась катастрофа. Наверху, вероятно на этой самой башне, были еще большевистские пулеметы. Около пленных ходили группы юнкеров-победителей. И вдруг на всех них, без разбора, полился огненный поток пуль. Мы от страха отодвинулись в ближайшую подворотню. Не остановись ждать телефона, мы все трое как раз попали бы под этот неожиданный огонь. Юнкера и солдаты стали падать, как подкошенная трава. Скоро пулеметчика сняли выстрелами снизу, и опять наступила тишина. Только я сам видел, как наросла за эти несколько минут гора трупов: и господа, и мужики кончили свою жизнь и теперь лежали мирно вместе. Раненых носили на перевязки.

Иван воротился: заседание есть. Мы подошли к братским трупам… Ведь вот только-только они еще были живыми…

Через Троицкие ворота нас, кажется, не пропустили юнкера, и мы направились через Боровицкие… Идем мы по городу: пустота, точно вымерла Белокаменная. Но из домов и с чердаков то тут, то там раздаются какие-то бесцельные выстрелы, наводящие, однако, жуть. С большим трудом мы встретили извозчика, и он какими-то окольными тихими улочками и переулками доставил нас на собор. Там все интересовались, что в Кремле? Архиепископ Кирилл рассказал.

Говорили также и о чудом спасшемся митрополите Петроградском Вениамине. Он жил в том же Кремле, в митропольих покоях Чудова монастыря. Однажды, занимаясь в кабинете, он ясно услышал в сердце голос: «Уйди отсюда». Послушался — вышел. Тотчас же ворвалась из-за Москвы-реки граната, разбила угол и разорвалась в его кабинете…

В этот день происходил окончательынй выбор кандидатов на патриаршество: два — митрополиты Антоний и Арсений — уже были выбраны, а третьим, после нескольких голосований разных кандидатов, был избран Московский Тихон.

Юнкера, конечно, не могли удержаться. Большевики снова заняли Кремль и власть. Социальная революция в ее первом моменте кончилась. Мы из Кремля ушли. Его заняла новая власть.

Теперь юнкера оказались пленными, ожидая суда. Опасаясь поголовного истребления их, собор — уже после — снарядил депутацию к советской власти с просьбой о помиловании, как-то это и устроили мирным путем, слава Богу! Юнкера расползлись потом куда-то. Новая власть принялась тотчас же за восстановление жизни. Все успокоилось. Собор беспрепятственно продолжал жизнь… А революция покатилась дальше по провинциям1 по городам и селам. Прокатился по стране и я, точно для того, чтобы посмотреть для памяти: где что творилось тогда?.. Москва, Тверь. Владимир, Тамбов, Смоленск. Орша, Могилев, Киев, Полтава, Кременчуг, Херсон, Севастополь, Симферополь прошли перед моим взором за эти полгода.

 До этого моя служба проходила в такой последовательности. По окончании Санкт-Петербургской Духовной академии в 1907 году я был оставлен при ней для подготовки к профессуре. Потом года два был личным секретарем при бывшем моем ректоре, тогда архиепископе Финляндском Сергии. Он всегда бывал членом Синода, и большею частью мне приходилось жить с ним в Санкт-Петербурге. Тут я имел возможность видеть многих архиереев и других духовных лиц, посещавших моего патрона, ближе познакомился с жизнью монастырей, особенно Валаамского на Ладожском озере. Живя в Финляндии, я увидел этот чуждый нам народ, не скрывавший вражды против России, какая бы она ни была.

Наш архиепископ, человек исключительных дарований и опыта, гармоничная, уравновешенная натура, был не очень разговорчив на «проклятые вопросы». Но сам он постоянно думал о них. Насколько я мог догадываться, он многое принимал в новой жизни. Но главное, он твердо верил в руководство Промысла Божия над миром. Бывало, ходим мы с ним после обеда по залу, а он, что-то размышляя, тихо говорит в ответ на свои думы: «А Божий мир по-прежнему стоит… А Божий мир по-прежнему стоит…»

Меняются правительства, а он стоит… Меняются политические системы, он опять стоит. Будут войны, революции, а он все стоит… Посещал его иногда финляндский губернатор 3., и они серьезно и дружественно о чем-то беседовали. Посещал я с ним и Гельсингфорс, и там чуждая нам атмосфера… В Финляндии были везде чистота и порядок, и будто бы не употребляли даже и замков у дверей, но дух был нерадостный… Совсем иное впечатление выносилось от карелов, живших в Финляндии, Хотя они по племени финны, но духом были нашими же, русскими мужиками, лишь еще более смиренными и бедными. Очевидно, православие, исповедуемое ими веками, воспитало в них ту же духовную культуру, что и в России, и на Украине… Прекрасный народ… А финны (их почему-то звали в России «чухонцы», слово это мне совсем непонятно и сейчас) всегда были нам врагами, а друзьями Западу. И совершенно мне не удивительно, что они воевали против России в 1939-м; еще менее неожиданно, что и после они стали на сторону Гитлера, немцев, Запада: это люди одной западной культуры — католической или протестантской, не важно. Там нередко даже духовенство теряло «русскость» и офиннивалось, хотя и не все, были и крепкие «русаки».

К святкам я и прибыл с Московского собора в Крым. Здесь поразили всех нас слухи об ужасных злодеяниях матросов над офицерами. Их, говорят, живыми топили в бухтах, привязывали камни к ногам…

 Среди воспитанников семинарии, еще в первое мое ректорство в Крыму, первым учеником в последнем классе был Митя Мокиенко — высокий, застенчивый, мягкий. Отец его служил маленьким чиновником на винокуренном заводе в Симферополе. Мать была исключительно благочестивой богомольной женщиной. Так воспитывала она и двух сыновей. Оба они были чистые, как дети. Митя был уже офицером на Румынском фронте. После известного революционного развала армии он, как и другие, возвратился домой. А тут начались расправы с ними. Арестовали его, а уж заодно взяли и брата, семинариста. Мать чуть не обезумела. Но что она могла сделать? Привели их в местный исполком, помещавшийся в гостинице на Пушкинской улице. Народу всякого множество: солдаты, рабочие, матросы… Гвалт… Был поставлен вопрос: что делать с арестованными? Кто кричит: расстрелять, другие — в тюрьму до суда. Поставили на голосование, большинство оказалось за второе предложение. Написали братьям какую-то бумажку и в сопровождении двух-трех солдат с ружьями отправили в местную тюрьму, недалеко от вокзала. Но через два-три квартала повстречалась группа матросов, вооруженных обычно до зубов (их называли тогда «краса и гордость революции»).

- Кого ведете? — спрашивают они конвойных.

- Офицеров.

- Куда?

- В тюрьму.

- Какая тут тюрьма? Расстрелять немедленно! Солдаты показывают записку от исполкома…

- Никаких исполкомов… Расстрелять, и кончено…

Не могли осилить солдаты. Матросы велели стать братьям у стенки (тогда это слово было в большом ходу). Сзади них случайно оказалась католическая церковь во имя св. Екатерины-мученицы, перед храмом был небольшой садик, обнесенный оградой с железными воротами. К ним и приставили обреченных. В это время сбежалась отовсюду толпа любопытных: женщины, дети… Всегда в революции разгоралась жажда кровавых зрелищ. Матросы приказали солдатам отойти на несколько шагов и расстрелять… Но в это время где-то за углом затрещала подозрительная пулеметная перестрелка. Матросы мгновенно бросились туда, уверенные, что солдаты прикончат братьев и без них. Но только те скрылись за углом, солдаты (сохрани их Бог, если они еще живы!) схватили братьев и быстро побежали с ними в тюрьму, куда их сдали.

- Митя, что ты чувствовал тогда? — спросил я его лично после рассказа, — страшно было?

- Ничего не чувствовал, весь одеревенел. После над ним и братом было расследование, и их освободили. Но ненадолго успокоились они. Нахлынула новая волна преследований, и опять Митя оказался под угрозой. И вот однажды, когда я вечером сидел у архиепископа Димитрия (преемника епископа Феофана), вбегает к нам Митя, так его все звали.

- Что ж это такое? — в ужасе растерянно повторял он не раз. Как зайцев, вылавливают нас, офицеров, и расстреливают. Что же делать? Что же делать? Помогите, владыка, помогите!

Жутко и невыразимо жалостно нам было смотреть на этого беззащитного высокого гвардейца — нашего друга. Но что мы могли сделать, когда и сами были под угрозой?!

- Что же мы можем? Как помочь тебе?

- Ну, сделайте меня каким-нибудь, что ли, диаконом… Дайте мне свидетельство, и, может быть, мне удастся выскочить из этой петли?! Хотя и в вагонах ловят нас, но все ж духовных еще не трогают… Помогите… Помогите…

И он, бедный, метался не садясь.

Архиерей выдал ему какую-то бумагу, что он будто есть диакон, расплакался, благословил и отпустил с Богом. Мите удалось с этим фальшивым документом прошмыгнуть контроль. И потом он уехал в Киевскую Духовную академию, где был до офицерства студентом.

В Москве начинался голод: подвозу хлеба было мало, а в хлебородной Украине господствовали или украинцы, или – потом – немцы. Дон обособился во Всевеликое войско Донское, на Кубани власть забирали белые, общая народная разруха дополнялась расстройством транспорта, а деревня не хотела идти навстречу городу, так как почти ничего не получала от него. Насколько был велик голод, видно из таких фактов. Мы все получали по 1,8 фунта хлеба, да еще иногда плохого. Помню, например, что в нем была масса «кострики» – колосьев, даже есть было трудно. И бывало, я ходил по Сухаревской толкучке купить себе что-нибудь вроде морковки, соленых огурцов и пр. Видел, как околевали от голода собаки. Смотрю, одна стоит около стены дома и шатается. Она уже не смотрит на вас вопросительно, не визжит жалобно, а безнадежно и бесцельно еще двигается. Потом, вижу, упала тут же на тротуар и начала околевать… Нам, прохожим, жалостно, точно мы виноваты в этом ее конце, но и самим есть нечего,

В Петрограде было не лучше. Одна старушка из придворной аристократической фамилии Б, после, в Сербии, рассказывала мне, что они в Царском селе или Петергофе несколько месяцев питались травой снитью.

Советская власть принимала меры, но было крайне трудно наладить транспорт. Тогда образовались отряды мешочников. Горожане ехали с мешками в деревни, где, конечно, хлеба было больше, особенно в дальних областях, и оттуда привозили пуд-два муки на «хлеб насущный», а иногда сами крестьяне привозили его в город, выменивая на что-нибудь им нужное. Но правительство почему-то боролось с этим явлением. Помню, как перед самой Москвой, на предпоследней остановке, из всего поезда начали выскакивать чуть не на ходу, мужики и бабы – все с мешками. Выяснилось, что впереди ожидал их заградительный отряд солдат, которые должны были отнять привезенное, но кто-то из своей братии же предупредил этих паломников за хлебом. Они предпочли лучше лишний десяток верст протащить тяжесть на себе, лишь бы не сидеть опять голодными. Вероятно, были и спекулянты, но их было мало по сравнению с армией мешочников, голодавших в городе. Милиция, впрочем, смотрела на этих голодных людей сквозь пальцы… Голод был на севере и в городах. А на юге – на Украине, на Дону, на Кубани – нужды в хлебе не было. И когда, бывало, из Москвы переедешь в эти области, поражаешься, что тут всего много, и даже, подумайте, есть настоящий белый хлеб! Один раз, увлеченный мыслью о дешевке лука, я купил у молодой розовой торговки из села целую связку лука, головок в пятьдесят, а в вагоне – я тогда ехал в товарном – посередине топилась железная печка, я пек лук, он делался сладковатым, я его ел. Но все же связки не одолел ни я, ни мои соседи.

Наступил, кажется, февраль 1918 года (я снова предупреждаю, что годы, цифры, соотношение времени я теперь иногда могу путать – уже 26 лет прошло, но это не имеет никакого значения в моих записках, так как я занят характеристикой событий, а не хронологией фактов). Мне нужно было съездить в Тверь для сдачи ли дел по семинарии или для чего иного. В пути произошел случай. Кстати, чтобы не забыть. Еще после февральской революции ехать в вагонах было неинтересно. Сельские ребята, помню, кричали на всех едущих столь шикарно и по старому богатому способу: «Буржуи, буржуи!» А это слово было тогда самое позорное! Не было худшего греха, как попасть в разряд этих врагов народа, или, как выражались еще, недорезанных буржуев. А после «буржуйками» стали называться местные печечки, в которых отапливали горожане свои холодные квартиры и кое-как готовили себе пищу – из картофельной шелухи, мучицы, куска селедочки и т. д.


Ворочусь к поездке в Тверь.

Еду трамваем в Москве к Николаевскому вокзалу. Мимо мелькают церкви. И, по обычаю, крещусь. Никто не издевается надо мной, но сами не крестятся, как то бывало прежде; теперь революция, крестятся лишь буржуи. Понятно… К удивлению, замечаю, как один хорошо одетый, интеллигентного вида человек тоже снимает шапку и крестится. И его никто не осудил. А я подумал: «До революции «ученые» люди не крестились, а теперь вот один из них закрестился, зато рабочий люд перестал креститься, но придет также время, когда еще закрестятся опять».

Купив билет и газету, я вошел в вагон. Он был не зимний, с отдельными перегородками и III класса, а летний, сплошной, открытый. Вагонов тоже уже не хватало. Места все были заняты. И я, в монашеском клобуке и рясе, остановился около двери и начал читать газету. Никто не предложил мне место. Во время революции не полагается оказывать внимание служителям Церкви – это признак буржуазности. А люди боятся идти против моды времени.

После мне захотелось навестить родственников (замужнюю сестру Надежду) в г. Владимире. С большим трудом я протискался в товарный вагон. Обычно на них прежде писали: «8 лошадей или 40 человек». Но тут было, вероятно, 100 или 150. Мы не только не могли сидеть, но и стояли-то, как сельди в бочке, торчком. А тут еще, на мое горе, сзади меня какой-то всероссийский гражданин поставил ведро. И мои колени поневоле выгнулись, а спиной я упирался во владельца его, что делало путешествие еще затруднительней. Так пришлось выстоять, кажется, часов восемь – хороший рабочий день.

Но изумительное дело, никто почти не жаловался на все эти невероятнейшие неудобства. Привычный русский народ! Да и все мы знаем, что иначе невозможно – нечего и плакаться. На то и революция.

Еще хуже было с путешествием к родителям в Тамбовскую губернию на праздник Пасхи. Из Москвы нужно было ехать по Рязано-Уральской железной дороге. В вагон войти оказалось совершенно невозможно. Но я увидел, как смекалистый и неприхотливый русский мужичок приспосабливается: положили между вагонами на буфера досок, шпал и уселись. Мне не оставалось ничего иного, как попросить милости включить меня в одну такую компанию: их было два мужика и две бабы. Пустили и меня, пятого… Поезд двинулся. За границей, я уверен, не поверили бы такому пути сообщения. Но хорошо, что хоть едем, а как? Разве уж это так важно? Ну кто в пульмане, а кто и на буферах, все равно доедешь.

Только неудобно и опаснее; да и поезд под гору, его тормозят наши доски, – можно провалиться. А тут еще спать же хочется: ночь. Хорошо, что хоть дождя не было. А небо звездное, но нам не до красоты, где уж тут!. Не до жиру, лишь бы быть живу!. А все же нет-нет да и задремлешь. В ногах у меня стоял эмалированный кувшин, только что купленный бабочкой в столице, спросонья-то я его и столкнул с наших диванов… Лишь зазвенел мой кувшинчик… Владетельница огорчилась: понятно. Я виноват.

- Сколько заплатила?

- 25 рублей! – говорит.

Тогда деньги были дешевы. Вынул я денежки, заплатил. Успокоилась хозяйка его.

Но скоро наступила худшая беда. Утром такой морозец пришел, что я сил не имею дальше терпеть в своей легкой рясе. Что делать? Наступило уже утро. На одной из станций была долгая остановка. Я решил попроситься у добрых людей пустить меня внутрь, а среди товарных было три-четыре вагона с окнами. Я и стал просить, как нищий подаяния. Мотают головой: нет места! Тогда мне пришла отчаянная мысль… Не смейся только, читатель, над ней, когда мерзнешь – не до смеху… Я сообразил, что клозетное место, вероятно, не занято. Попробовал втиснуться в одно такое: свободно. Я закрыл сиденье, сел, пригрелся и тут же заснул… Вдруг стук: за нуждой. Я выхожу. «Справился» человек, вышел; я опять сажусь и сплю. Снова стук:

- Извини, отец, – говорит какой-то особо вежливый посетитель, – сам знаешь, нужда.

- Хорошо, хорошо! Извините меня. – И я опять выхожу.

Сжалобились мужички, кто-то протискивается ко мне и кричит: «Отец, пробирайся как-нибудь сюда!» Потеснились, прижались, пропустили, спасибо. Прежде говорилась пословица: «В церкви яблоку упасть негде, а попу место найдется». Ну, лишь не во времена революции. Но скажу, все это было не намеренно, не издевательски, не со злобой, просто по нужде. Нам же, духовенству, нужно было нести тяготы вместе с народом, через это общее несчастье мы ближе становились, из класса буржуев повышались в сословие пролетариев. А это было очень важно для веры и Церкви: лишь в общих страданиях люди становятся своими. Скорби и спасли Церковь в это опасное время.

Года через три умер отец от воспаления легких и похоронен почему-то с особым почтением в ограде церковной, если не изменяет мне память. Несколько лет спустя скончалась и мать. Она ужасно страдала болезнью сердца (астмой). Сначала, еще в детстве моем, эти приступы были короткие, по 2-5 минут. А к концу жизни, как она сама писала мне уже за границу, под именем «дочки» (писать мне как белому архиерею было небезопасно), эти приступы продолжались у нее по 12 часов подряд. Мученицей была всю жизнь, мученицей и скончалась, за одно это помилует ее Господь и простит все грехи и ропот ее. Апостол Павел говорит, что «жена спасается чадородия ради, если пребудет в вере, любви и чистоте». Она же нас шестерых возрастила. Царство ей Небесное. Брат Александр тоже умер в начале революции от тифа. Осталось теперь нас два брата и две сестры.

До Пасхи Украина отделилась под гетманом Скоропадским. Собственно, помогли этому немцы. Они это делали из своих выгод, желая присвоить так или иначе ее себе, за что они и теперь воюют. Но мы тогда этого не понимали. А если кто и понимал, то думал: жизнь под большевиками не лучше. Жуков прежде говорил нам: что Вильгельм, что Николай, а теперь немногое изменили: что немцы, что большевики… Трудно, очень трудно жилось в то время… Но еще понятнее и приятнее казался нам в Москве этот далекий переворот в Киеве потому, что снова зажглись там дорогие слова: родина, национализм… Я должен сказать, эта весть показалась мне точно радостным звоном колокола, который я так любил в детстве. Но переворот совершили не рядовые селяки, а немцы и богатые хлеборобы, то есть имущественные классы и зажиточные крестьяне. Однако, нужно сознаться, и рядовое сельское население сначала было довольно этим переворотом. Украинцам-индивидуалистам вообще не нравилась коллективная система, а тут еще и пресс большевиков -»москалей», «кацапов» давил их. И они приняли реакционный переворот спокойно. Нигде не было взрывов и протестов.

Крым тогда считался одной из десяти губерний Украины.

Одним словом, почти все, чем теперь временно завладели немцы на юге, было и тогда под их контролем. После Крым преобразовали и в татарскую не то республику, не то область со своим парламентом – «курултаем» – во главе с премьер-министром Соломеном.

В Украине же восстановился почти царский порядок: царь-гетман, министры, министерства. И так же мы пели на соборе: «Спаси, Господи… победы благоверному гетману Павлу на сопротивныя даруя» и прочее.

Советская власть вынуждена была пойти на такой разрыв единого тела, потому что воевать против немцев была не в силах. С ними она заключила Брестский мир: нужно было быть лояльными. И первая задача была у нее – справиться с внутренней разрухой и начавшимся «белым движением». Потому советская власть установила отношения с Украиной как совершенно самостоятельным государством: определены были границы, назначены послы и т. д. По-видимому, Украина готова была зажить по-прежнему тихо, безмятежно и светло, хотя бы и не привольно под давлением немцев.

Но не так судила история. Искусственное насаждение не нажило долго. Сорвались немцы. Пришли петлюровцы. Немного пришлось Скоропадскому вместе с русскими белыми защищать Киев – петлюровцы взяли верх. И понятно, здесь против белых восстал опять тот же народ, массы. И когда я 4 декабря увидел в Киеве на Софийской площади этих сытых хохлов в дубленых полушубках, в теплых шапках, сидевших на крепких мохнатых конях так ловко и прочно, будто они составляли одно целое, я подумал: куда же нам, интеллигентам, бороться с этой земной силищей, Микулой Селяниновичем?!

Эти петлюровцы были, в сущности, теми же большевиками, лишь на украинской земле: та же борьба против капиталистов руководила ими, только тут было больше племенного шовинизма, чем в Беликороссии. Но это временно, рабочие классы между собой сговорятся скорее… И скоро Украина тоже стала советской. Но весной 1918 года она еще была гетманской. Туда мне и следовало теперь направляться из Москвы.

Путь был один: через Смоленск на пограничную Оршу. Доехал я туда благополучно. Разделом была железная дорога, которая находилась в руках немцев. По обе стороны лес. На русской стороне тысячи народа: мужики, женщины, дети. Живут прямо в лесу, как дикие звери. И нужно пробраться на немецкую сторону: там у них имущество, дома, родные. Им уже все равно, русские или немцы, большевики или монархисты, только бы домой, домой! Но немцы их не пускают. Бот отчаянное горе! Вдруг вижу: под проволоку на русской стороне пролезает какая-то баба. Разгуливающий единственный немецкий часовой шел в это время в противоположном направлении от бабы, она думала воспользоваться этим моментом – перебежать узкую полосу дороги, шагов пятьдесят. Но немец оборотился и, увидев женщину, взял тотчас ружье наперевес и дико крикнул: «Цюррюк!» Бедная со страхом воротилась, иначе пуля бы кончила ее жизнь. Тут я увидел всю холодную жестокость немцев! Абсолютно никакой жалости! Наоборот, часовому (да и другим) доставило бы садистскую радость такое убийство из-за дисциплины. Окаянные души!. И то, что они теперь проделывают на нашей родине, не новость: это их характер, это знак «лучшей расы в мире». И какое презрение к русскому народу!

Бесполезно было и нам, то есть мне и каким-то моим сопутникам по поезду – украинцам, просить разрешение на пропуск. Тут выручил извозчик-еврей. Он знал, что где-то у берега реки Днепра (должно быть, притока его?) есть тайная дорожка, за которой немцы почему-то не догадались еще смотреть, там можно пробраться. Даем ему денег и едем. Действительно, тут стоят два-три других извозчика с «зайцами» пассажирами. Их багаж осматривают большевики-военные. Мы стащили свои чемоданы. Наш еврей посоветовал дать небольшую взятку осмотрщику. Мы это сделали, кажется, рублей по 25. Солдатики наши мило взяли, наскоро, для виду, осмотрели и махнули: айда! За немецкую сторону они уже не отвечали… Однако нам все же пришлось почему-то направиться в штаб-квартиру пограничной стражи, которая помещалась в деревянном сарае против скопления русских. Тут нас приняли с приличным видом: один – духовный, другие были интеллигенты, а немецкому офицеру, вероятно, хотелось проявить свою воспитанность перед нами. Мы получили разрешение на дальнейшее движение. Скоро на реке остановился пароход, советский, кажется, а не украинский. Во всяком случае, тут был и большевистский контроль. Мы купили билеты и успокоились. Хорошо помню, что и большевики, и ехавшие с нами пассажиры-украинцы отнеслись к нам дружелюбно. Это были свои, друзья, родные, а не враги-немцы… Не дай, Боже, никакой стране попасть к ним в зубы: разорвут, раздавят! И все это с дьявольским сознанием собственного превосходства как наилучшей расы! Ужасные душители! Ведь они уже и в Америке готовились взять в руки власть. Один поляк говорил мне в Чикаго: «Немцы открыто хвастали, что скоро будут править Америкой, везде введут единый немецкий язык и, конечно, не будут церемониться с другими».

Но не допустил их до этого Господь! «Теперь, – говорил поляк, – они замолчали уже!» Но когда Гитлер будет разбит, а он, по уверенному мнению его, будет разбит, то уж как по всей Европе все народы будут мстить немцам!

Да, кто видел жестокость и холодность обездушенного ума, тот знает, чего можно ждать от них везде.

«А в США немцев, – говорил тот же поляк, – будто бы больше всех: 20 миллионов». Слава Богу, что и Россия, и Англия, и Америка встали против них войной! Этот «цуррюк» запомнился мне навсегда… А что же в России?!

В Киеве все казалось благополучно, мирно и сыто.

Митрополит Вениамин (Федченков).
Россия между верой и безверием.

Церковные репрессии. Две стороны одной медали!

В дореволюционной России было около 100 000 монашествующих и более 110 000 человек белого духовенства. С учетом их семей к сословию духовенства относилось на рубеже веков 630 000 человек. Гонениям подверглось подавляющее большинство священников и монахов, как служивших в церквах и монастырях России в канун революции, так посвященных в дальнейшем, вплоть до 1950-х годов.

Общее число пострадавших можно оценить, исследуя

1) церковные архивы,

2) партийные и правительственные архивы,

3) архивы ФСБ.

В первом случае оценка отражает восприятие числа пострадавших Русской Православной Церковью. Это число пострадавших определяется следующим образом.

•Число священнослужителей в 1917 г. – 110 000 чел.

•Число монахов и послушников в 1917 г. – 100 000 чел.

•Число священнослужителей и монахов, рукоположенных после 1917 г. по БД новомучеников – 105 000 чел. (каждый 3-й).

•Из общего числа уклонились в расколы (это соотношение вычисляется по БД епископов, построенной на основе картотеки М.Е. Губонина) – 80 000 чел.

•Число мирян (по БД новомучеников в 1,4 раза больше, чем священнослужителей и монахов) – 330 000 чел.

•Всего: 110 + 100 + 105 – 80 + 329 = 564 000 пострадавших.

Всех священников и монахов, не уклонившихся в расколы, мы считаем пострадавшими за Христа.

В Псковской епархии было более тысячи священнослужителей, к 1940 году было расстреляно около 250 священнослужителей, более 1000 приговорены к разным срокам лагерей и ссылки. Политика ликвидации Русской Православной Церкви привела к физическому уничтожению подавляющего большинства священнослужителей, численность которых сократилась на 96%. В 1914 году клир РПЦ составлял 68928 священников и диаконов, к 1941 году в СССР остались 5665 священнослужителей, только четыре Епископа, один из которых, Архиепископ Петергофский Николай (Ярушевич) был перед войной управляющим Новгородской и Псковской епархиями.

Можно подробнее изучить этот вопрос, рассматривая церковную периодику 40-х гг. Например, Журнал Московской Патриархии №3 за 1943 год, стр. 3-4, повествует: «пред началом нового государственного года поусерднее помолимся о Богохранимой стране нашей и о властех ее во главе с нашим Богоданным Вождем. Да дарует им Господь силы и крепость еще много лет совершать их великое служение во благо вверенных им народов». Подпись: «Сергий, Божиею милостию Патриарх Московский и всея Руси».

Митрополит, а затем Патриарх Алексий (Симанский) о в ЖМП № 2 1944 г., ЖМП № 2 и № 5 1945 г., ЖМП № 11 1947 г. нарекает Сталина: «богодарованным Верховным Вождём нашим», «возлюбленным Вождём», «великим Верховным Вождём», «мудрым Вождём, которого Промысл Божий избрал и поставил вести наше Отечество по пути благоденствия и славы».

Знаменитый митрополит Николай (Ярушевич) -   в ЖМП 1944 № 5, N 10, № 11; ЖМП 1945 № 5, называет Сталина «любимейшим вождём нашего народа, гениальным Верховным Главнокомандующим нашего воинства, Богом поставленным на свой подвиг служения нашей Родине», «любимым Вождём», «нашим гениальным Верховным Главнокомандующим, нашим богоданным вождём», «величайшим из людей современной нам эпохи, гениальным вождём многомиллионного государства».

Св. Лука (Войно-Ясенецкий), архиепископ Симферопольский и Крымский, хирург, профессор, лауреат Сталинской премии первой степени сформулировал свое отношение к Сталину такими словами: «Сталин сохранил Россию, показал, что она значит для мира. Потому я как православный христианин и русский патриот низко кланяюсь Сталину».

Митрополит Рижский и Латвийский Вениамин (Федченков), в годы гражданской войны возглавлявший церковную иерархию в белой армии барона Врангеля, проживший вдали от России, в эмиграции, 27 лет, писал в своём дневнике: «Много раз вспоминал с добрым чувством сов.власть, и в частности Сталина. Прикладываю здесь даже его портрет из календаря. На обороте мне понравилась его "речь" ‑ из 10 словечек. Открытая душа, любящая народ, рабочих. Теплом на меня повеяло от этих слов». Позже, уже вернувшись на Родину, он записал: «Я поминаю (и на проскомидии) и Иосифа Сталина, и Георгия Карпова, и нашего уполномоченного Никиту Смирнова, как заповедал апостол и как требует этого сердце мое».

По данному поводу делали заявления и зарубежные высокопоставленные иерархи, главы поместных православных церквей.Мнение Патриарха Александрийского и всея Африки Христофора такое: «Маршал Сталин является одним из величайших людей нашей эпохи, питает доверие к Церкви и благосклонно к ней относится». Кроме этого известны положительные оценки Сталина сделанные Антиохийским Патриархом Александром, митрополитом Ливанским Илией (Карамом) и рядом других достопочтенных людей.

История одной фотографии которой сегодня ровно 20 лет!

getImage
На этой фотографии мне 20 лет и сделана она в очень исторической для России момент. Тогда я оказался в Москве у дома правительства в гуще политических и теперь уже исторических событий.

В этот день, в завершение антиправовых действий правительства, из танков был расстрелян Верховный Совет России, несогласный с политикой, проводимой Борисом Ельциным. Вот как это описывает РНЛ.

...Воспротивившись антинациональному курсу, который проводил первый президент России, съезд народных депутатов принял решение об одновременных перевыборах депутатов и президента не позднее марта 1994 г. В ответ на это решение, 21 сентября 1993г. парламент был окружен автоматчиками и бронетранспортерами и полностью блокирован. Находившиеся в здании депутаты были лишены всех видов связи, света, тепла и медицинской помощи. Предъявленный правительством ультиматум гласил: либо до 4 октября всем покинуть «Белый дом», либо готовится к «тяжким последствиям».

Несмотря на то, что 62 субъекта страны поддержали парламент и предъявили президенту ультиматум с требованием одновременных перевыборов, Ельцин предпочел действовать по другому. 3 октября от трети до полумиллиона безоружных москвичей вышло в поддержку парламента и двинулось к «Белому дому» и «Останкино». После прорыва демонстрантов к «Белому дому» по людям был открыт пулеметно-автоматный огонь на поражение. В тот же день Ельцин подписал указ N 1575 и освободил армию от уголовной ответственности за нарушения закона. Вслед за этим начался расстрел демонстрации у телецентра «Останкино».

Штурм и расстрел парламента бронетехникой 4 октября 1993 г. начался внезапно, без какого-либо объявления или предварительного предупреждения. По данным А.Руцкого, в «Белом доме» на момент начала атаки находилось до 10 тысяч человек, в том числе женщины и дети. Жертвами этой трагедии стали около 1500 человек.

http://ruskline.ru/images/2010/18582.jpg
Около Белого дома во время противостояния установили деревянный крест, у которого, сменяя друг друга, молились священники. По словам геолога Константина Скрипко, во время утренней атаки 4 октября за крестом возле костра сидел молодой человек - Георгий. Его срезал пулемётным огнём БТР . В дни блокады у креста молились женщины провинциального вида в платочках. Марат Мазитович Мусин, вырвавшись из здания парламента в разгар штурма, видел на месте молебна расстрелянных людей .

В начале штурма убили шестнадцатилетнюю девушку из шестого отряда . На площади перед двадцатым подъездом прошили очередью Алексея из Тулы . Около 11 ч. утра с улицы усилился обстрел первого этажа. «Ни на миг не останавливаясь под этим шквальным огнём, - вспоминала врач-доброволец, - мы стали перетаскивать раненых на другую сторону цокольного коридора, в комнаты, где было потише. Одного из нас, врача, тут же убило выстрелом в спину. Звали его Сергей. Хирург-реаниматор, отличный профессионал, добровольно пришедший к нам со своей бригадой из двух человек»  Свидетельствует генерал-майор милиции в отставке В.С. Овчинский: «Там погиб Гриша Файнберг, одноклассник моей дочери, который жил в соседнем доме на Красной Пресне. Он пришёл туда и принёс еду защитникам Белого дома. Он был убит выстрелом в голову во время штурма Белого дома, а ему было только 16 лет» .

Первое время считалось, что утром 4 октября у Дома Советов погиб иерей Виктор (Заика) из города Сумы. Но, слава Богу, отец Виктор, который тогда жил на Украине, остался жив. Через несколько месяцев он пришёл в редакцию газеты «Завтра» и рассказал о себе . Батюшка и его духовные чада в последующие годы приезжали в Москву на панихиды у Белого дома.

Всё было бы хорошо... Но гибель священника видели, по меньшей мере, троё: ветеран Великой Отечественной войны А.С.Дядченко, певица Т.И.Картинцева, депутат А.М.Леонтьев. Свидетельствует Т.И.Картинцева: «Видела от восьмого подъезда, как подъехали БТРы, на них в чёрных кожаных куртках парни с длинными стволами. Один из БТРов развернулся, направил свою пушку и стал палить по бункеру. А там же, за бункером, парк, люди ходят. Ещё был иконостас. Из бункера вышел священник с иконой, отец Виктор, я же это видела, и БТР его в упор расстрелял и проехался по нему» . В личной беседе Тамара Ильинична уточнила, что священник пошёл навстречу БТРу в сторону Дружинниковской улицы. Момент расстрела она пропустила, но заметила, как БТР проехался по упавшему священнику. Вот что рассказал ветеран Великой Отечественной войны Алексей Сидорович Дядченко: «Среди нас был священник, наивная душа, который, пытаясь остановить кровопролитие, выбежал навстречу бэтээрам, подняв икону над головой. Его убили, расстреляв из пулемёта»  Вспоминает депутат А.М.Леонтьев: «Навстречу БТР выбежал священник отец Виктор с иконой в руках, подняв её высоко над головой, и начал кричать: «Изверги! Изверги! Прекратите убийство». Пытался остановить БТР, но крупнокалиберный пулемёт прошил его насквозь, и он упал замертво»  Свидетелями гибели какого священника стали Картинцева, Дядченко и Леонтьев? К сожалению, пока на этот вопрос нет ответа.

Мне удалось поговорить с жителем одного из домов, примыкающих к стадиону «Красная Пресня». Он рассказал, что утром 5 октября принимал участие в перетаскивании трупов. Среди погибших оказалось и тело расстрелянного священника.

Положение несколько прояснила Нина Константиновна Кочубей. Во время блокады Дома Советов Нина Константиновна видела иерея Виктора (Заику) из города Сумы. Однажды она проходила мимо другого священника и услышала, как обратилась к нему подошедшая женщина: «Отец Виктор». Кочубей возразила той женщине: «Это не отец Виктор». На что ей ответили, что это другой отец Виктор. Через некоторое время после трагических событий Нина Константиновна узнала от православных женщин, что тот другой батюшка Виктор погиб.

А.Залесский характеризовал оставшегося в живых батюшку Виктора (Заику) следующим образом: «Больше всех мне запомнился худощавый, аскетического вида священник. На вид ему 25-30. С густой бородой и длинными волосами... Приехал, как он сам рассказывал, с Украины. Молится, проповедует, беседует, ободряет. И сейчас как будто вижу перед собой его высокую чёрную фигуру во главе крестного хода. За ним идут пять или шесть старушек, его неизменных спутниц, с иконами, усердно поющих. А дальше уже кто придётся - сегодня одни, завтра другие» .

После Панихиды 4 октября 2012 года мне удалось поговорить с подполковником Борисом Александровичем Оришевым. В блокадные дни он спросил одного из священников: «Почему тот здесь? Умирать в бою - долг военного. Что же он, как священник, может сделать?». На что батюшка ответил: «Я здесь, чтобы остановить кровопролитие. Если возникнет угроза кровопролития, возьму икону и выйду навстречу войскам». По словам Бориса Александровича, священник был средних лет, нормального телосложения.

Светлана Вольская 12 октября 1993 года записала в своём дневнике: «У батюшкиной символической могилы большая икона, вдоль которой течёт ручей настоящей крови. Все эти дни было сухо, сегодня - первый дождливый день, вот и потекла запекшаяся на земле кровь. Но это - «научное» объяснение, верующие же верят - это кровь праведника вопиет на девятый день»

В дни противостояния у Белого дома постоянно находились православные  священники: служили молебны, совершали крестные ходы. К ним примкнули многие верующие, в том числе из других городов . Журналист А. Колпаков вечером 3 октября встретил у здания парламента пятерых священников.