filaretuos (filaretuos) wrote,
filaretuos
filaretuos

Categories:

Воспоминание немецких солдат о начале войны 22 июня 1941 года

http://horde.me/uploads/posts/89/89d520ad10f06063272d82e0c4ea8370.jpg

Михаэль Загер – Мы были в Польше, стояли во фруктовом саду. Командир роты вечером 21 июня зачитал нам обращение Гитлера. Я подумал, переживу ли я эту войну. 22 июня мы вошли на Украину. В этот день, 22 июня, мы в боях не участвовали, по всей вероятности, мы были в резерве. 

У меня есть фото, сделанное в этот день. Далеко впереди мы видели большой взрыв. Говорили, что там взорвался русский склад боеприпасов. Запомнился первый сильный русский артиллерийский обстрел. Он пришелся по месту, где мы еще полчаса назад спали в сене. Деревня, из которой мы только что вышли, была практически уничтожена. Это очень сильно на меня подействовало.
  Знаете, такой молодой парень не очень соображает, что вообще вокруг происходит. Как молодой человек, я знал только, что никуда убежать я все равно не могу, что я сейчас здесь и что мои товарищи тоже здесь. Мы радостных песен, когда война началась, не пели. И нам всегда говорили, что мы воюем против коммунизма. Начало войны не было большим сюрпризом. Мы видели приготовления и знали, что они ведут к войне.


Зигфрид Эрт: –  В воздухе витало напряжение. Мы не думали, что война начнется, но выглядело так, что война мимо не пройдет.

Мы были солдаты, которые выполняют приказ. Приказали вступить в бой, значит, так оно и надо.  Если ты стал солдатом и начинается война, то вопроса, хочешь ты или не хочешь воевать, не возникает. Мы думали, что война быстро закончится. После наших успехов во Франции и в других местах мы не думали, что она долго продлится. 

Я воевал в третьей горнострелковой дивизии, которой командовал генерал-полковник Дитль. 22 июня 1941 года мы маршировали по Финляндии по направлению к финско-русской границе. Продвигались походным порядком до района нападения на русской границе. На Арктическом фронте, насколько я знаю, война началась на неделю позже, чем на Восточном фронте, в Польше. Потом напали вместе с финнами. Мы наступали из Финляндии в направлении Мурманска.


Гюнтер Кюне: -У моего отца было поле. В воскресенье 22 июня 1941 года мы с моим отцом, я с ручной тележкой, а он с косой, пошли туда косить траву для кроликов. Там, у забора, стоял его коллега по работе Мартин. Германия как раз объявила войну России. Мой отец сказал ему: «Мартин, Гитлер совсем уже сошел с ума». А тот ответил моему отцу, что это конец Германии. Я, как 12-летний член Гитлерюгенда, подумал: «Что там мелют эту два старичка? Что они понимают?!» Но они оказались правы.
Я никуда добровольцем не записывался. Отец мне говорил, чтобы я никуда не записывался добровольно. Когда я учился на слесаря, мы должны были в течение шести недель проходить обучение в лагере предварительной военной подготовки Гитлерюгенда. Мы жили в бараках учебного военного лагеря Отров. Нас обучали раненые унтер-офицеры читать карту, ориентироваться по компасу, учили стрелять, окапываться – полная начальная военная подготовка. Тогда отец мне сказал: «Даже когда станешь солдатом, никогда не вылазь вперед, не будь крайним ни сзади, ни слева, ни справа». Я запомнил эти слова, и я всегда держался в середине.


Руперт Шилингер: - В 1941 году настроение у населения было очень различным. Мы чувствовали, что дело идет к войне, но особого воодушевления по этому поводу не испытывали. Многие пережили Первую мировую и понимали, что такое война. Врага, конечно, пропаганда представляла так, чтобы пробудить энтузиазм у населения. У Гитлера была неограниченная власть! Удивительно, что народ все это допустил, но надо понимать, что у населения был страх. Все боялись, что сосед настучит, и все молчали. В России было так же.
22 июня 1941 года учебный батальон горных егерей в который я был зачислен, находились на марше в Италию. Надо сказать, что сразу вспомнилась история Наполеона, который хоть и дошел до Москвы, но кончил плохо. Воодушевления у нас не было.
Мы воевали с СССР, но я не видел, что бы это война шла за родину или за фюрера. Нами эта война воспринималась как выполнение долга по защите от коммунизма. Я тоже считаю, что мы воевали не против русских, а против коммунизма.


Вольфганг Морелль: – Россия была для нас закрытой страной. Советский Союз не хотел поддерживать связь с Западом, но и Запад не хотел связей с Россией – обе стороны боялись. Однако еще в 1938 году, 16-летним парнем, я слушал немецкую радиостанцию, регулярно вещавшую из Москвы. Надо сказать, передачи были неинтересные – сплошная пропаганда. Производство, визиты руководителей и так далее – это никого не интересовало в Германии. Была информация и о политических репрессиях в Советском Союзе. В 1939 году, когда произошел поворот во внешней политике, когда Германия и СССР заключили договор о ненападении, мы увидели советские войска, солдат, офицеров, танки – это было очень интересно. После подписания договора сильно возрос интерес к Советскому Союзу. Некоторые мои школьные товарищи начали изучать русский язык. Они говорили так: «В будущем мы будем иметь тесные экономические отношения, и надо говорить по-русски».

Только после начала войны с Польшей. В начале 1941 года чувствовалось, что отношения к СССР ухудшаются. Ходили слухи, что СССР собирается отказаться от экспорта зерна в Германию.

После того, как Германия напала на СССР,  чувства были очень разные. Некоторые считали, что через неделю все враги на Востоке будут уничтожены, как это произошло в Польше и на Западе. Но старшее поколение восприняло эту войну скептически. Мой отец, воевавший в России в Первую мировую войну, был убежден, что мы не доведем эту войну до счастливого конца. В конце июня я получил письмо, в котором мне предписывалось в такой-то час такого-то числа быть в казарме воинский части. Казарма располагалась в моем родном городе, так что ехать было недалеко. Меня готовили на радиста два месяца. Однако первое время я больше играл в теннис. Дело в том, что мой отец был знаменитый теннисист, и сам я начал играть с пяти лет. Наш теннисный клуб располагался недалеко от казармы. Как-то в разговоре я сказал об этом командиру роты. Он очень хотел научиться играть и тут же взял меня с собой на тренировку. Так я вышел из казармы гораздо раньше других. Вместо строевой подготовки я играл в теннис.


Клаус-Александр Диршка: – Мы знали, что русские хотели напасть первыми, а мы их опередили. Англичане напали на Грецию, когда наши части уже стояли на русской границе. Часть наших войск была отправлена в Грецию, чтобы остановить англичан. Там у нас были большие потери. Это нам помешало напасть на Россию весной.
Я попросился на войну в Россию добровольцем ,   чтобы защитить мою родину. Кроме того, я должен был еще полгода учиться в школе, а так я мог уже в нее больше не ходить. Я был в Гитлерюгенде, нас воспитывали в том духе, что молодым везде у нас дорога, а в армии есть масса возможностей. Потом, солдатом, я думал, что я идиот, мог еще полгода прожить дома, «как бог во Франции». Правда, через полгода меня все равно бы забрали.



Фриц Виттман: - Если бы не жалкое положение, в котором мы тогда были, если бы не миллионы безработных, у которых не было никакой поддержки, Гитлер не имел бы никаких шансов прийти к власти. А так везде приветствовали Гитлера, как человека, который спасет Германию. Мои родители не были большими сторонниками Гитлера, у нас висело не знамя со свастикой, а черно-красно-желтый флаг. Мой отец не был членом партии, но он не был против Гитлера. Я искренне верил в превосходство немцев над другими нациями. Вскоре мы уже пели «Германия, священное слово» и «Пусть наши знамена реют в лучах утренней зари, которая укажет нам путь к новым победам или превратит нас в пепел». Последние слова мы как-то не воспринимали всерьез…

Я конечно был членом Гитлерюгенда  и даже  учился в школе вождей, хотя я, в общем, не хотел быть фюрером, но тогда это считалось национальным долгом. Пропаганда была хорошо поставлена. Надо отметить, что Гитлерюгенд был неплохой организацией. В ней не воспитывали ненависть, мы культурно росли, проходили начальную военную подготовку, обучались обращению с оружием. Во время учебы в школе мы два раза по три недели ездили в специальный лагерь, в котором тренировались. Пели песни, путешествовали пешком, занимались спортом. Индоктринация гораздо сильнее происходила в школе. Большая часть учителей были членами партии, они ходили в школу в униформе. Помню, на стене висел плакат: «Ты – ничто, твой народ – все».

Когда готовят войну, говорят только о мире. Наш школьный учитель принес в школу большой плакат: «Мы так же привязаны к миру, как к чести и праву нашего народа». Все говорили о мире, Геббельс всегда говорил о мире, о мире, о мире. Я часто себя спрашиваю, что думали взрослые, рассудительные мужчины, когда видели, что армия так вооружается. Надо же было головой думать…

О том, что СССР наш враг об этом не говорили. СССР после пакта Молотова-Риббентропа не рассматривали как противника. Я не могу много сказать, я был ребенок, но мне кажется, о войне с СССР никто не думал. СССР стал врагом за одну ночь, когда началась война.

Для большинства немцев  война с СССР была неожиданность. Но некоторые что-то предполагали, потому что Гитлер говорил, что наше будущее лежит на востоке: «Мы народ без пространства. А там, на востоке, пространства достаточно. Мы это пространство заберем себе». Что-то в этом роде.

Когда же началась война с СССР, то про Россию говорили плохо. Говорили, что русские примитивные, у них плохое оружие. Говорили, что мы быстро промаршируем до Ленинграда и Москвы. Мы были очень оптимистичны. Все изменилось после Сталинграда.



Эрик Бурхард: :- В конце марта 1941 года мы двинулись на восток, что нам предстоит, никто не знал. 22 июня 1941 года рано утром мы вступили в Россию. Мы наступали в направлении Лемберга (Львова) и Клева.

Нам никто ничего не объяснял. Мы были в армии и делали то, что делали все. Я бы никогда не пошел в армию добровольцем, я по характеру не солдат. На протяжении всей войны я ни разу никуда не вызвался добровольно – это была моя принципиальная позиция. Если у меня приказ, то я его выполняю, а нет – значит, нет. Добровольно я ничего не делал. У нас в армии была поговорка: «Солдат не должен думать, он должен выполнять приказы». Обращение Гитлера нам не зачитывали. Мы перешли границу, началась стрельба, и нас атаковали русские танки.

На Украине гражданское население встречало нас цветами. Однажды в воскресенье перед обедом мы приехали на площадь перед церковью в маленьком городе. Туда пришли женщины в нарядной одежде, принесли цветы и клубнику. Я так считаю, что, если бы Гитлер, этот идиот, дал украинцам еду и оружие, мы могли бы идти домой. Украинцы сами воевали бы против русских. Позднее стало по-другому, но на Украине в 1941-м было так, как я сказал. Про то, что делали с евреями, что творили полицейские службы, СС, гестапо, пехота не знала.

Я воевал в роте снабжения – подвозил боеприпасы. Потерь у нас в роте не было ни от бомбежек, ни от партизан, хотя налеты русской авиации были постоянно.  Все были убеждены, что мы выиграем войну, это было очевидно, по-другому не могло быть!


Готтфрид Эверт: - Я весной 41-го в университет поступать собирался. Много учился и очень был удивлен, когда началась война. Ночными маршами мы вышли к границе с СССР. Минимум неделю шли ночами и вышли к литовской границе где-то 20 июня, совсем незадолго, за пару дней до начала войны. Мы совсем не знали, что нам предстоит. Во время этого марша ходили тысячи слухов. По одной из версий Советский Союз должен нам был дать проход через Кавказ в Персию и оттуда в Африку. То, что мы нападем на Россию, никому и в голову не приходило.

Вечером, за несколько часов до начала войны, нам зачитали обращение Гитлера. Было сказано, что завтра в три утра мы наступаем, были выданы боеприпасы, и дело началось. Все было очень быстро. Возможности о чем-то подумать не было. Помню, вечером ко мне подошел старый фельдфебель и как-то очень неуверенно и удивленно спросил: «Скажите, господин лейтенант, может, вы мне можете объяснить, почему мы нападаем на Россию?» Что я мог объяснить?! Такой приказ! Мы были очень удивлены. То, что наверху, руководство, знало, это понятно. Но для нас, внизу, это был полный сюрприз. Полный! Но как солдат ты получаешь приказ и маршируешь выполнять – дело понятное.

Местное население нам было очень, очень радо. Когда мы переходили литовско-латвийскую границу, нас встречали пирожками и холодным молоком из ручья. Я съел горячий pirog и запил его холодным молоком, в результате сильно испортил себе желудок.

Subscribe

Recent Posts from This Journal

Comments for this post were disabled by the author