filaretuos (filaretuos) wrote,
filaretuos
filaretuos

Category:

Воспоминание Ганса Баура, личного пилота Адольфа Гитлера. (часть 4)

Из мемуаров Ганса Баура

http://ww2history.ru/uploads/2005/1311918548_3-470.jpg

Находясь в рейхсканцелярии, Гитлер возложил на себя руководство обороной города. 15 апреля стоял прекрасный солнечный день, Гитлер вышел в сад рейхсканцелярии, чтобы отдать необходимые распоряжения. Укрепления были возведены, минометы установлены, в некоторых местах снесли стены, чтобы можно было вести огонь прямой наводкой, противотанковая артиллерия заняла свои позиции. Гарнизоны бетонных бункеров заняли места у огневых точек. Тысяча человек из личной охраны Гитлера под командованием генерала Монке приговились защищать его последний бастион.
В тот день в рейхсканцелярию прибыла фрау Геббельс. Когда ее увидел Гитлер, он сразу же к ней подошел: «Во имя Господа, дорогая фрау, что вы до сих пор делаете в Берлине? Баур может немедленно вылететь вместе с вами в Бергхоф. Там вы и ваши дети будут в безопасности».
Однако фрау Геббельс не собиралась уезжать: «Когда русские войдут в Берлин, мой муж умрет. Для меня и для моих детей бесполезно искать спасения в бегстве. Я не хочу, чтобы моих детей где-нибудь в Америке или в Советском Союзе выставляли напоказ как отпрысков нацистского министра пропаганды Геббельса. Дети и я останемся в Берлине!» Гитлер лично проследил за тем, чтобы фрау Геббельс и ее дети были комфортно устроены в помещениях бункера. Сам Геббельс к тому времени уже жил там.

Прибыв в рейхсканцелярию Гитлер взглянул на меня с изумлением, поскольку не знал, что я до сих пор живу не в бункере рейхсканцелярии. По его приказу мне выделили там помещение, теперь я жил рядом с Борманом, генералом СС Раттенхубером, полковником СС Бетцем и полицейским советником Хёглем. Комнаты были отделены друг от друга стенами чуть ли не из картона.

Гитлер жил в собственном бункере. Там было всего несколько комнат, в которых расположились он сам, его слуга, личный доктор и самые близкие помощники. Бункер находился на глубине примерно 12 метров от поверхности земли. (В ходе последних боев вход в него был взорван гранатами.) Дизельный генератор мощностью всего 60 киловатт давал ток, которого хватало только для освещения и для работы помп, откачивавших грунтовые воды. Электрические кабели и пожарные шланги, которые служили нам в качестве водопроводных труб, тянулись по подземным переходам. Именно по ним электричество и вода поступали в бункер, в том числе и в госпиталь, в течение последних четырнадцати дней обороны. По словам Хеншеля, электрика, ко времени капитуляции оставшихся запасов дизельного масла хватило бы на то, чтобы обеспечить работу генераторов еще в течение четырнадцати дней.

17 апреля в рейхсканцелярии появился Геринг. Его сопровождал генерал-майор Кристиан, который в течение многих лет состоял при Гитлере в качестве адъютанта по связи с военно-воздушными силами. Я сразу же спросил у Геринга, что он хочет от Гитлера. Кристиан сказал, что Геринг хочет забрать Гитлера в Оберзальцберг. Сам Геринг планировал отправиться туда сегодня вечером, вне зависимости от того, присоединится к нему Гитлер или нет. Наземный путь туда все еще оставался открытым. Геринг пробыл наедине с Гитлером около полутора часов, а затем они вдвоем появились в приемной. Гитлер пожал Герингу руку и сказал: «Отправьте впереди себя разведгруппы. Вы знаете, что между Нюрнбергом и Байройтом идет бой. Вполне возможно, что американские танковые дивизии уже прорвали нашу оборону. Я желаю вам удачи!» На следующее утро я спросил Гитлера, есть ли о Геринге какие-нибудь новости. Геринг сообщил, что он благополучно добрался до места назначения, и Гитлер был этому весьма рад: «Один из моих соратников добрался до безопасного места и оттуда сможет влиять на ход событий!»

Последний в жизни Гитлера день рождения был очень печальным и мрачным. Его пришли поздравить только гросс-адмиралы Редер и Дёниц, а также Гиммлер и Геббельс. 22 апреля, когда русские уже вели бои в пригородах Берлина, Гитлер объявил, что никогда не покинет этот город. Он дал распоряжения эвакуировать из Берлина как можно больше людей.

Организовать оборону Берлина не было никакой возможности. Генерал Мюллер застрелился. Я отдал находившимся у меня в подчинении экипажам приказ попытаться этой ночью перелететь на оставшихся самолетах на большой военный аэродром в Рехлине. Когда я сообщил Гитлеру, что русские уже проникли в Гатов и ведут там бои, он сказал: «Видишь, Баур, нас здесь не ждет ничего хорошего. Улетай отсюда! Прикажи своим людям доставить фаустпатроны и прочее, что будет необходимо здесь». Я не хотел улетать, хотя, надо сказать, решение остаться далось мне нелегко. Мне просто казалось, что нечестно исчезнуть в столь ужасное время. Я объявил, что остаюсь вместе с Гитлером, с которым мне приходилось тесно общаться в течение последних тринадцати лет. Я разрешил полковнику Бецу, который был моим адъютантом и моим заместителем в течение многих лет, улететь из Берлина. Он также решил остаться и позднее погиб во время попытки прорыва из города. Посол Хевель, который был связующим звеном между Гитлером и Риббентропом, в моем присутствии подошел к Гитлеру и сообщил ему о том, что гросс-адмирал Редер и министр иностранных дел просят разрешения принять участие в обороне города. Гитлер не дал своего согласия.


25 апреля Гитлер получил от Геринга, находившегося в Бергхофе, телеграмму с сообщением: «Вы назначили меня своим преемником. Вы окружены в Берлине, и Ваша власть распространяется только на ограниченную территорию. Я прошу Вас передать всю полноту власти мне». Гитлер не воспринял подобное обращение как великую трагедию, а просто заявил, что Геринг имеет слабое представление о ситуации в Берлине.
Вечером 26 апреля в новостях передали, что Геринг начал переговоры с американцами. На это известие Гитлер отреагировал очень остро. Он приказал Борману отправить Герингу телеграмму. Перед тем как ее отправить, Борман дал мне ее прочитать. В целом ее содержание сводилось к следующему: «То, что ты сделал, является изменой и предательством своей страны и по законам Германии карается смертной казнью. Однако, принимая во внимание твои заслуги перед Германией, я дарую тебе прощение, если ты сложишь с себя все полномочия в течение двадцати четырех часов». Рано утром 26 апреля от Геринга пришел ответ, в котором он заявлял, что слагает с себя все полномочия. Преемником Геринга Гитлер назначил генерал-полковника Риттера фон Грайма. Был издан соответствующий приказ, в котором сообщалось, что тот должен немедленно прибыть в рейхсканцелярию в Берлине.

29 апреля Гитлер женился на Еве Браун. Я впервые узнал об этой свадьбе только в тот момент, когда Гитлер со мной попрощался. В тот день состоялось еще несколько свадеб под предводительством главы городского загса Нейманна. Торжества, если их так можно назвать, происходили на улице. Вокруг раздавались разрывы снарядов, которые сметали все вокруг и создавали своеобразное музыкальное сопровождение этой почти инфернальной церемонии. Всем новобрачным парам для первой брачной ночи в бункере выделили по комнате. Будущее не сулило ничего хорошего.
В тот вечер я беседовал с Евой Браун, теперь уже Евой Гитлер. Она рассказала мне то, что я и так уже знал, а именно, что Гиммлер также попытался скрыться. Для нас становилось все очевиднее, каким сокрушительным будет поражение. Гиммлер был исключен из партии в тот же вечер. 26 апреля Гиммлер попытался убедить Гитлера покинуть Берлин. Он направил в Берлин молодого офицера во главе бронетанковой группы, состоявшей из шести «тигров», хотя к тому времени город уже был полностью окружен. Офицер смог пробиться из Нойбранденбурга к рейхсканцелярии, уничтожив по пути девять русских танков. Его лицо сияло от гордости, когда он добрался до Гитлера и сообщил ему, что его задача заключается в том, чтобы вывезти Гитлера из Берлина, несмотря ни на какие препятствия. Гитлер принял командира отряда очень сердечно, поблагодарил его и объяснил ему, что не собирается покидать Берлин. Молодого офицера отдали под команду генерала Вайдлинга, последнего коменданта Берлина.

Генерал СС Фегеляйн, который служил связующим звеном между Гитлером и Гиммлером, был женат на родной сестре Евы Браун, следовательно, Гитлеру он приходился кумом. В день своей свадьбы Гитлер вызвал к себе Фегеляйна, но его нигде не могли найти. Его искали везде, где только можно, но безуспешно. В конечном итоге кто-то вспомнил, что он может находиться в частном особняке на Курфюрстендамм. С ним связались по телефону. (Телефонная сеть работала вплоть до последних дней обороны Берлина.) Дозвонившись, генерал Раттенхубер обратил внимание на то, что его немедленно хочет видеть Гитлер и множество людей разыскивают его по всему городу уже в течение нескольких часов. Фегеляйн ответил, что он пьян и не может предстать перед Гитлером в таком виде. Раттенхубер не отступал, объясняя Фегеляйну, что тот должен подчиниться приказу. Раттенхубер заявил, что он немедленно высылает машину, чтобы доставить Фегеляйна в рейхсканцелярию. Выехала армейская машина, в которой находились несколько эсэсовцев. Они поняли, что особняк, в котором находится Фегеляйн, – на территории, контролируемой русскими. Тем не менее группа смогла пробиться через позиции русских, и в ходе боя серьезное ранение получил один из входивших в ее состав людей. Оставшиеся все-таки пробились к месту назначения и застали Фегеляйна в состоянии сильного алкогольного опьянения, причем он был переодет в гражданскую одежду. Он отказался возвращаться вместе с ними под тем предлогом, что не может появиться перед Гитлером в таком виде. Он хотел сперва протрезветь, а затем явиться к Гитлеру. Группа опять с боем проложила себе дорогу к рейхсканцелярии.
Гитлер приказал генералу Монке, начальнику его личной охраны, лишить Фегеляйна всех званий и постов. Монке выполнил этот приказ. Заключенного (а Фегеляйн теперь стал заключенным) поместили в тюрьму гестапо, располагавшуюся в часовне напротив отеля «Кайзерхоф». Там он провел ночь.
Ева Браун пришла ко мне и пожаловалась, весьма встревоженная, что Гитлер не проявил к Фегеляйну никакого снисхождения. Она была убеждена, что Гитлер мог даже убить и родного брата. Больше всего она переживала за сестру, которая вскоре должна родить ребенка.
Ранним утром дело Фегеляйна было рассмотрено, и сообщение о вердикте суда – дезертирство – отправили Гитлеру. Фюрер приказал расстрелять Фегеляйна, своего кума! Самое страшное в те дни было то, что все идеалы полностью обесценились, и каждый стал думать, что теперь можно ожидать чего угодно. Даже в таком сравнительно узком кругу, где все знали друг друга, больше никому нельзя было доверять. Гитлер отправил кого-то убедиться, что приговор приведен в исполнение, поскольку расстрельная команда не вернулась незамедлительно. На самом деле артиллерийский обстрел был настолько сильным, что любой выход из бункера являлся смертельным риском. Эсэсовцам пришлось пробираться через Вильгельмплац под сильным огнем. В саду, близ министерства иностранных дел, они из автомата расстреляли человека, которому еще за день до этого Гитлер полностью доверял и который был женат на сестре его собственной жены. Нас всех глубоко потрясло происшедшее.

28 апреля я снова беседовал с фрау Геббельс. Нас было двое, и я разговаривал с женщиной и матерью, которая была близка к концу своего жизненного пути, и теперь перед ней стояла ужасная задача лишить жизни не только себя, но и своих детей. Она сказала: «Герр Баур, жизнь не слишком баловала меня. Я родила детей своему мужу и выполняла некоторые государственные поручения, поскольку он просил меня об этом. Я хотела посвятить свою жизнь мужу и детям. Это не всегда было легко. У некоторых моих друзей, которым я искренне завидовала, всегда было что мне рассказать. Часто они обращали мое внимание на ту или иную женщину, за которой я должна была понаблюдать. Я знаю, что мой муж, постоянно окруженный множеством женщин, не всегда был мне верен. Часто женщины сами на него бросались. Он нередко обижал меня, но я прощала его. Я знаю, что мы уже никогда не выйдем из этого бункера. Теперь только в своем воображении я могу себе представить, что, если бы мы скрылись, я могла бы устроить свою жизнь совершенно иначе, но подобные мысли являются не чем иным, как пустыми мечтами. Все надежды на будущее давно оставили меня. Каждый вечер я достаю шприцы. Человек, который должен будет сделать моим детям смертельные инъекции, уже определен. (Я забыл имя этого дантиста.) Русские находятся всего в 200 метрах от рейхсканцелярии. Каждый вечер, когда я желаю своим детям спокойной ночи, я не знаю, увижу ли их вновь».
В то время, когда она это говорила, эти самые дети беззаботно бегали по бункеру. Они развлекали раненых, напевая им песни. Когда обстрел становился очень сильным и стены бункера сотрясались от частых попаданий, они кричали от радости и восхищения, а также хотели, чтобы «покачивание» было сильнее, в то время как мы опасались, чтобы не случилось чего-нибудь ужасного…
Только через много лет я узнал некоторые подробности о смерти детей Геббельса. Согласно рассказу в тот самый день адмирал Фосс сидел в приемной бункера фюрера и ел из кастрюли. В этот момент к нему подошла фрау Геббельс и спросила: «Адмирал, вы не видели, заходил ли доктор в комнату наших детей?» Фосс сказал, что незадолго до этого он видел доктора в белом халате, который входил в эту комнату. Он точно не запомнил, кто это был, поскольку не обратил на него особого внимания.
Примерно через двадцать минут после этого разговора между ним и фрау Геббельс Фосс заметил, что оттуда вышел доктор. Еще через пятнадцать минут из комнаты вышла фрау Геббельс, плача, подошла к адмиралу и сказала ему: «Хвала Господу, самое страшное уже позади. Для нас лучше всего умереть». Без сомнения, как раз тогда шестеро детей Геббельса и получили смертельные инъекции.
Незадолго до своего самоубийства и самоубийства ее мужа Магда Геббельс написала письмо Гаральду, своему двадцатичетырехлетнему сыну от первого брака с крупным промышленником Гюнтером Квандтом. В это самое время ее сын находился в заключении в Канаде.

Сегодня кажется невероятным, чтобы кому-то захотелось увидеть Гитлера в последние дни его жизни, однако так на самом деле и было. В полевом госпитале, расположенном под новым зданием рейхсканцелярии, доктора и медсестры без отдыха исполняли свой долг. Они попросили, чтобы Гитлер посетил их хотя бы еще один раз. Профессор Хазе и фрау Геббельс передали эту просьбу Гитлеру. В тот день после полудня Гитлер в последний раз в своей жизни отправился в новое здание рейхсканцелярии. Перед входом в комнаты, где располагался полевой госпиталь, находилась небольшая столовая. Там медсестры разместили фрау Геббельс с ее шестерыми детьми и еще около двадцати других детей. Когда Гитлер вошел в комнату, дети начали петь. Его голова низко склонилась. Засунув обе руки в карманы пиджака, он направился к медсестрам, кивая. Так он простоял примерно с полминуты, ничего при этом не сказав. По щекам у женщин текли слезы. Никто не мог найти нужных слов. Молча, как и вошел, Гитлер покинул комнату. Медсестры вернулись к операционным столам и к раненым. Я был свидетелем этой впечатляющей сцены, во время которой Гитлер прощался с миром, в котором он занимал далеко не самое последнее место. Он ушел молча, не проронив ни слова…

29 апреля бои разгорелись в непосредственной близости от рейхсканцелярии. 30 апреля меня неоднократно отрывали от обязанностей адъютанта, которые я исполнял вместо Белова, вызывая в бункер фюрера. В последний раз мне приказали привести туда моего адъютанта Беца. Когда я вошел в маленькую комнатку в бункере, размером примерно два на три метра, в которой стояли только диван, маленький шкаф и несколько стульев, ко мне навстречу быстро направился Гитлер, протянул руку и сказал: «Баур, я хотел бы с тобой попрощаться!» Опешив, я спросил: «Вы что, решили прекратить сопротивление?» Гитлер ответил: «К сожалению, дело идет к этому. Мои генералы предали меня и продали, мои солдаты не хотят воевать, поэтому я сам не могу больше сражаться». Я пытался убедить Гитлера, что в нашем распоряжении есть самолеты, с помощью которых он может добраться до Аргентины, Японии или до одного из шейхов, которые, зная отношение Гитлера к «еврейскому вопросу», всегда хорошо к нему относились и в течение всей войны снабжали его кофе. Его можно было доставить в Сахару, где он бы бесследно исчез. Из-за «еврейского вопроса» Гитлер нажил себе немало врагов, но приобрел и немало друзей. Он полагал, что после окончания войны сможет решить эту проблему. Он предполагал отобрать Мадагаскар у Франции и на его территории создать независимое еврейское государство, куда можно будет переселить и евреев из Египта. Подобный план, естественно, вызвал симпатию у муфтия Египта, который называл Гитлера «необычайно хитрой лисой» и неоднократно посещал его с визитами. Я видел его несколько раз в саду рейхсканцелярии, где он прогуливался в сопровождении Гитлера.
Гитлер дал мне понять, что он не покинет Германию. «Я меня есть два варианта: отправиться в горы или к Дёницу во Фленсбург. Но и там через две недели я окажусь в точно такой же ситуации, как и сегодня. Передо мной возникнут те же самые проблемы. Война закончится в Берлине. Я выстою или погибну вместе с Берлином. Каждый должен отвечать за последствия своих поступков. Я сам выбрал свою судьбу! Завтра миллионы людей будут проклинать память обо мне. У меня не остается иного выбора. Русские знают, что я все еще нахожусь в бункере, и я боюсь, что они могут пустить газ. В ходе войны мы разработали такой газ, который может привести человека в бессознательное состояние на двадцать четыре часа. Наша разведка установила, что у русских также имеется такой газ. В бункере есть газоуловители, но кто знает, исправны ли они? Я им не могу доверять. Сегодня я распрощаюсь с жизнью!» Гитлер поблагодарил меня за долгие годы службы и пробежал глазами по комнате. «Я хочу сделать тебе подарок. Видишь эту картину на стене? Это портрет короля Фридриха, Фридриха Великого, кисти Антона Графа. За всю мою жизнь у меня было много картин, некоторые из них были ценнее этой, которая в 1934 году стоила 34 тысячи марок. Я не хочу, чтобы она пропала. Я хочу, чтобы эта картина была сохранена для потомства. Она имеет большую историческую ценность».

Я сказал ему, что с радостью приму в дар эту картину и позднее передам ее в музей или в картинную галерею. Он ответил: «В этом нет необходимости. Я дарю ее лично тебе. Вполне достаточно того, что она будет храниться у тебя. Я знаю, что ты часто высказывал недовольство по поводу моих картин, особенно по поводу этой, но не потому, что ты не способен их оценить».
Я посмотрел на Гитлера с немым изумлением, и он пояснил: «Ты знаешь, что мы часто меняли пристанище и эта картина всегда переезжала вместе с нами. Некоторое время назад мне сообщили, что ты ворчал по поводу нее». Теперь я вспомнил громадный, массивный ящик, который никогда не разрешали перевозить на грузовом самолете, и он всегда стоял в проходе на личном самолете фюрера. Я знал, конечно, что Гитлер всегда брал с собой свои картины, куда бы он ни отправлялся, чтобы на них можно было полюбоваться хотя бы в течение нескольких свободных минут. Если он отбывал в длительные путешествия, то их всегда упаковывали. «Фридрих Великий» занимал особое место в его коллекции, поскольку, как я теперь понял, он всегда брал его с собой. Я объяснил Гитлеру, что пассажиры часто жаловались на то, что во время полета им приходилось обходить массивный ящик. Я действительно ворчал по этому поводу, поскольку, помимо всего прочего, полагал, что такой ящик не украшает прекрасно оборудованный салон нашего самолета. Гитлер слегка улыбнулся. «Все хорошо, Баур. У меня для тебя есть еще два поручения. Я назначаю тебя ответственным за кремацию моего тела и тела моей жены. Кроме того, я назначил Дёница своим преемником. Борман по моему поручению должен передать часть полномочий Дёницу. Проследи, чтобы он выбрался отсюда. Это очень важно, чтобы он добрался до Дёница». Затем на прощание он крепко пожал мне руку и, повернувшись к Бецу, также попрощался и с ним, выразив благодарность за службу.
Выходя из комнаты, Гитлер подошел ко мне, обнял обеими руками и сказал: «Баур, на моем надгробном камне нужно написать: „Он стал жертвой своих генералов!“» На мои возражения он ответил: «Баур, ты многого не знаешь. Когда ты узнаешь больше, то будешь удивлен». В последующие годы я убедился в верности последних слов Гитлера .

Покидая бункер фюрера, я сказал Бецу, что мы должны покинуть Берлин этим же вечером. Для прорыва нам нужно было достать подходящую одежду. Мы не могли и шагу сделать из бункера, одетые в кожаные пальто и к тому же еще с чемоданами в руках. К этому времени добраться до самолета на машине уже было невозможно, оставалось только идти пешком. Гитлер покинул этот мир примерно в семь часов вечера, а не в четыре, как я позднее читал в газетах.

Я ускорил шаг и вскоре увидел перед собой доктора Геббельса, генералов СС Раттенхубера и Мюллера, рейхсляйтера Бормана и еще примерно дюжину эсэсовцев. Все ожесточенно жестикулировали, находясь в состоянии нервного возбуждения. Я направился прямо к Геббельсу и спросил, все ли кончено. Он ответил утвердительно. Я спросил, находится ли Гитлер все еще в своей комнате, но Геббельс ответил, что его останки уже кремированы. Когда я заявил, что Гитлер именно мне поручил сжечь свое тело и тело Евы Браун, Геббельс пояснил: «Гитлер дал такое поручение всем, с кем он прощался в последние часы своей жизни. Вскоре после того, как я с ним попрощался, он совершил самоубийство». Я спросил: застрелился ли он? Геббельс ответил: «Да, он выстрелил себе в висок и упал на пол. Ева Браун приняла яд и сидела на диване, было такое впечатление, что она просто спит».
Затем я узнал и все остальные подробности. Гитлера, завернутого в одеяла, протащили по земле. Кемпке, личный водитель Гитлера, принес для кремации большое количество бензина. Она состоялась в присутствии Геббельса, Бормана, Мюллера и Раттенхубера. Раттенхубер добавил, что тело Евы Браун приподнялось над землей – хорошо известно, что горящие тела начинают двигаться. Тело Гитлера просто сморщилось. Я подумал, что все было сделано как следует, поэтому и не пошел к месту кремации, чтобы лично все осмотреть, о чем, надо сказать, позднее сожалел. Уже когда я находился в России, до меня доходили слухи, что кремация была неполной и большие фрагменты тел остались несожженными.

Спустя некоторое время ко мне подошел генерал Бургдорф, главный адъютант Гитлера, с просьбой, чтобы я, будучи его другом, застрелил его. Поскольку я отказался стать его убийцей, не желая, чтобы меня вечно проклинали его жена и четверо детей, он застрелился сам. Генерал Кребс, начальник Генерального штаба, последовал его примеру. Также и капитан СС Шедле, который был ранен в ногу и не мог спастись бегством, предпочел смерть плену. Шеф гестапо Мюллер, отвечая на мой вопрос, собирается ли он отправиться вместе с нами, ответил: «Баур, я знаю методы русских очень хорошо. Попытавшись спастись бегством, я рискую попасть к ним в руки. Они в любом случае меня казнят. Если я умру сейчас, то избавлю себя от пыток во время допросов и от избиений, которые все равно закончатся смертью!»
Во время попытки прорыва на следующий день, когда ситуация стала безнадежной, Хевель, держа в одной руке фотографию своей жены, а в другой – наготове пистолет, пустил себе пулю в висок до того, как русские смогли его захватить.
В один день волна самоубийств поглотила многих людей, которые предпочли ужас смерти бесконечному ужасу плена. Я однажды заявил русскому комиссару, что завидую своим товарищам, которые выбрали правильное время, чтобы умереть. Им было намного лучше, чем мне.

Подготовившись к прорыву, я отдал себя в распоряжение рейхсляйтера Бормана и ожидал его приказа. Борман объяснил мне, что успех нашего прорыва зависит от генерала Рауха, который все еще держит оборону в районе Шарлоттенбурга, и нам надо обязательно уходить сегодня или завтра. Раух должен был прибыть сюда в одиннадцать часов вечера. Предложения о капитуляции начали рассматриваться после того, как мы узнали, что русские насилуют всех встречных женщин, как молодых, так и старых, в том числе и медсестер, и что они оставили умирать без всякой помощи всех раненых в госпитале, расположенном в Вайсензее. Когда медсестры, находившиеся в полевом госпитале под бункером, узнали об этом – а некоторые из медсестер на самом деле были очень хороши, – они все стали просить для себя яд. Вместе с тем в бункере находилось большое число женщин и детей, которым грозила та же участь, сотни раненых, некоторые из которых могли умереть от огнестрельных ран.
По этой причине к министру Геббельсу обратились с просьбой официально объявить о сдаче рейхсканцелярии русским. Предполагалось тем же вечером направить к маршалу Жукову генерала Кребса, который немного говорил по-русски, чтобы начать переговоры о сдаче на более гуманных условиях, и предотвратить зверства, которые имели место в Вайсензее.

Русские четко осознавали, что любой, кто захочет покинуть Берлин, должен будет пройти этот мост, поэтому они здесь организовали мощную линию обороны. Возле моста было много убитых и раненых. Борман лежал, согнувшись, на каменных ступенях перехода на Фридрихштрассе. Перед ним лежал убитый молодой русский солдат. Я несколько раз пытался найти обходной путь. От Хаусзеештрассе мы хотели спуститься вниз до Цигельштрассе, а оттуда добраться до большой пивоварни. Эту пивоварню мы наметили в качестве первого сборного пункта. Однако каждый раз я натыкался на препятствие и возвращался обратно. Борман запретил мне покидать его: «Оставайся со мной, Баур. Тебя убьют, и я останусь здесь один. Ты видишь, как много раненых возвращается обратно. Ты все еще мне нужен. Оставайся здесь со мной!» Я ответил, что бессмысленно сидеть на одном месте. Мы должны пытаться продвигаться вперед. Ночь коротка, а нам еще предстоит преодолеть длинный путь.
 

Когда я бросился обратно, уже наступило утро. Страх придавал силу. Я бежал вдоль канала Шпрее в сторону моста на Вильгельмштрассе, но размещенные в узловых пунктах огневые точки русских заставили меня повернуть обратно. Я бросился в сторону насыпи с проложенными по ней железнодорожными путями, тянувшимися от станции Лертер до станции Харити. Русские к тому времени уже заняли Харити. Сильный огонь, как прицельный, так и беспорядочный, приводил к потерям. В непосредственной близости от станции Лертер я пробирался через двор. Русские пулеметчики держали его под прицелом, в чем я вскоре и убедился, выскочив прямо на линию огня. Страшные удары по обеим ногам повалили меня на землю.
От страшной боли я сильно закричал. Люди подняли меня и затащили в горящее здание, внешний фасад которого уже обрушился. На сломанную ногу наложили нечто вроде шины из кусочков дерева и картона. Другую ногу, со сквозным ранением, перевязали. Находясь в сильном возбуждении, я поначалу даже не заметил, что помимо прочего получил еще ранения в грудь и в руку.
В подвале разгорался огонь, и пол, на котором я лежал, становился все горячее и горячее. Рядом со мной лежал пистолет, из которого я собирался застрелиться, если огонь не оставит мне шансов на спасение. Вход в здание все еще обстреливали, и пули рикошетом отлетали от стен. Где-то рядом раздавались крики раненых. Через четыре часа эти крики привлекли внимание одного русского, который и нашел троих раненых немцев.
Вначале я только слышал ставший впоследствии таким привычным возглас «Ура – ура!». Когда он увидел мой пистолет, то помахал белым флагом, но вскоре понял, что я не в состоянии стрелять, и обратил все свое внимание на мои часы. Авиационные часы, оснащенные всеми последними достижениями, ему явно понравились. Наконец, на его лице появилась удовлетворенная улыбка, и он радостно забормотал: «Хорошо, хорошо». Мой прекрасный «вальтер» также весьма ему понравился. Во всяком случае, он приказал другим солдатам соорудить носилки и унести меня отсюда. В результате на этих импровизированных носилках я прибыл на Инвалиденштрассе.

На сборном пункте уже находилось пятьдесят или шестьдесят немецких солдат. Когда меня спросили, какое у меня звание, а я ответил, что генерал-лейтенант, человек, проводивший допрос, явно удивился. Он был в военной форме защитного цвета без знаков различия. До этого момента никто ко мне не проявлял особого интереса, однако теперь началась некая суета. Допрашивавший меня человек немедленно бросился к русским. Вскоре ко мне подошел советский полковник с маленьким белым листком и попросил поставить свою подпись. Я отказался и объяснил, что не собираюсь подписывать чистый лист бумаги. Он сказал мне, что собирает подписи немецких генералов под документом, призывающим немецких солдат к сдаче в плен. Я дал ему понять, что, как личный пилот Адольфа Гитлера, не имею к военным делам никакого отношения. Обороной Берлина руководит генерал Вайдлинг, и с подобными предложениями именно к нему и следует обращаться. Когда его угрозы не возымели никакого действия, он затащил меня в пустую комнату и усадил за стол.
В дополнение к слабости, вызванной потерей крови, мне еще пришлось вынести и холод. Примерно через два часа несколько русских повели меня на первый допрос в МВД
Я надеялся, что после этой пытки меня отправят в госпиталь, но жестоко ошибался. Последовали новые допросы, проводившиеся сотрудниками МВД. Опять дело ограничилось одними обещаниями: «Тебя отправят в полевой госпиталь». Той же ночью меня привезли в большое имение в районе Штрауссберга. Среди двенадцати собранных там генералов оказался и Вайдлинг, руководитель обороны Берлина. Меня поместили в маленькую детскую комнату.

А далее последовал мучительный Советский плен до 1955 года.


Subscribe

Recent Posts from This Journal

Comments for this post were disabled by the author