filaretuos (filaretuos) wrote,
filaretuos
filaretuos

Category:

Дуэль и смерть Александра Сергеевича Пушкина

Воспоминание современников поэта  А. АММОСОВ, Доктор ШОЛЬЦ, Доктор И. Т. СПАССКИЙ и Кн-ня ЕК. И. МЕЩЕРСКАЯ-КАРАМЗИНА

http://900igr.net/datai/literatura/Poslednie-gody-Pushkina/0004-004-Molodoj-frantsuz-ZHorzh-Dantes-nejasnogo-proiskhozhdenija-lovkij-avantjurist.jpg http://www.as-pushkin.ru/img/pushkin1.jpg
Жорж Дантес и Александр Пушкин


Пушкин спокойно дожидался у себя развязки. Его спокойствие было удивительное; он занимался своим "Современником" и за час перед тем, как ему ехать стреляться, написал письмо к Ишимовой (сочинительнице "Русской истории для детей", трудившейся и для его журнала). Начал одеваться; вымылся весь, все чистое; велел подать бекешь; вышел на лестницу -- Возвратился, -- велел подать в кабинет большую шубу и пошел пешком до извозчика. -- Это было ровно в 1 час.

Было около 4-х часов.

Выпив стакан лимонаду или воды, Данзас не помнит, Пушкин вышел с ним из кондитерской; сели в сани и отправились по направлению к Троицкому мосту.

На дворцовой набережной они встретили в экипаже г-жу Пушкину. Данзас узнал ее, надежда в нем блеснула, встреча эта могла поправить все. Но жена Пушкина была близорука; а Пушкин смотрел в другую сторону.

В день поединка друзья везли обоих противников через место публичного гулянья, несколько раз останавливались, роняли нарочно оружие, надеясь еще на благодетельное вмешательство общества, но все их усилия и намеки остались безуспешны. На место встречи мы прибыли в половине пятого. Дул очень сильный ветер, что заставило нас искать убежище в маленькой сосновой роще. Так как большое количество снега могло стеснять противника, пришлось протоптать тропинку в двадцать шагов. Снег был по колена; по выборе места надобно было вытоптать в снегу площадку, чтобы и тот и другой удобно могли и стоять друг против друга, и сходиться. Оба секунданта и Геккерен занялись этой работою; Пушкин сел на сугроб и смотрел на роковое приготовление с большим равнодушием. Наконец, вытоптана была тропинка в аршин шириною и в двадцать шагов длиною; плащами означали барьеры.

Все было кончено. Противников поставили, подали им пистолеты, и по сигналу, который сделал Данзас, махнув шляпой, они начали сходиться.

Пушкин первый подошел к барьеру и, остановись, начал наводить пистолет. Но в это время Дантес, не дойдя до барьера одного шага, выстрелил, и Пушкин, падая, сказал:

-- Je crois que j'ai la cuisse fracassee (кажется, y меня раздроблено бедро).
Пушкин упал на шинель, служившую барьером, и остался неподвижным, лицом к земле.

Секунданты бросились к нему, и, когда Дантес намеревался сделать то же, Пушкин удержал его словами:

-- Attendez! Je me sens assez de force pour tirer mon coup (подождите! Я чувствую достаточно сил, чтобы сделать свой выстрел).
После слов Пушкина, что он хочет стрелять, г. Геккерен возвратился на свое место, став боком и прикрыв грудь свою правою рукою.
Ужас сопровождал их бой. Они дрались, и дрались на смерть. Для них уже не было примирения, и ясно видно было, что для Пушкина была нужна жертва или погибнуть самому.
При падении Пушкина пистолет его попал в снег, и потому Данзас подал ему другой. Приподнявшись несколько и опершись на левую руку, Пушкин выстрелил.

На коленях, полулежа, Пушкин целился в Дантеса в продолжение двух минут и выстрелил так метко, что, если бы Дантес не держал руку поднятой, то непременно был бы убит; пуля пробила руку и ударилась в одну из металлических пуговиц мундира, причем все же продавила Дантесу два ребра.

Геккерн упал, но его сбила с ног только сильная контузия; пуля пробила мясистые части правой руки, коею он закрыл себе грудь и будучи тем ослаблена, попала в пуговицу, которою панталоны держались на подтяжке против ложки: эта пуговица спасла Геккерна. Пушкин, увидя его падающего, бросил вверх пистолет и закричал:

-- Браво!

Между тем кровь лила из раны.

Выстрелив, г. Пушкин снова упал. Почти непосредственно после этого он два раза впадал в полуобморочное состояние, на несколько мгновений мысли его помутились. Но тотчас же он вполне пришел в сознание и больше его уже не терял.

Придя в себя, Пушкин спросил у д'Аршиака:

-- Убил я его?

-- Нет, -- ответил тот, -- вы его ранили.

-- Странно, -- сказал Пушкин, -- я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но я чувствую теперь, что нет... Впрочем, все равно. Как только мы поправимся, снова начнем.

Пушкин был ранен в правую сторону живота, пуля, раздробив кость верхней части ноги у соединения с тазом, глубоко вошла в живот и там остановилась.

Карета медленно подвигалась на Мойку, к Певчевскому мосту. Раненый чувствовал жгучую боль в левом боку, говорил прерывистыми фразами и, мучимый тошнотою, старался преодолеть страдания, возвещавшие близкую, неизбежную смерть. Несколько раз принуждены были останавливаться, потому что обмороки следовали довольно часто один за другим, и сотрясение пути ослабляло силы больного.
Увидя жену, Пушкин начал ее успокаивать, говоря, что рана его вовсе не опасна, и попросил уйти, прибавив, что как только его уложат в постель, он сейчас же позовет ее.
Он закричал твердым и сильным голосом, чтобы жена не входила в кабинет его, где его положили, и ей сказали, что он ранен в ногу.
Его положили на диван. Горшок. Раздели. Белье сам велел, потом лег. У него все был Данзас.

Прибывши к больному с доктором Задлером, которого я дорогой сыскал, взошли в кабинет больного, где нашли его лежащим на диване и окруженным тремя лицами, -- супругою, полковником Данзасом и г-м Плетневым. Больной просил удалить и не допустить при исследовании раны жену и прочих домашних. Увидев меня, дал мне руку и сказал:

-- Плохо со мною!

Мы осматривали рану, и г. Задлер уехал за нужными инструментами. Больной громко и ясно спрашивал меня:

-- Что вы думаете о моей ране? Я чувствовал при выстреле сильный удар в бок, и горячо стрельнуло в поясницу, дорогою шло много крови, -- скажите мне откровенно, как вы рану находите?

-- Не могу вам скрывать, что рана ваша опасная.

-- Скажите мне, -- смертельная?

-- Считаю долгом вам это не скрывать, -- но услышим мнение Арендта и Саломона, за которыми послано.

-- Спасибо! Вы поступили со мною, как честный человек, -- при сем рукою потер он лоб. -- Нужно устроить свои домашние дела.

Через несколько минут сказал:

-- Мне кажется, что много крови идет? Я осмотрел рану, но нашлось, что мало, и наложил новый компресс.

-- Не желаете ли вы видеть кого-нибудь из близких приятелей?

-- Прощайте, друзья, -- сказал он, глядя на библиотеку. -- Разве вы думаете, что я час не проживу?

-- О, нет, не потому, но я полагал, что вам приятнее кого-нибудь из них видеть... Г-н Плетнев здесь.

-- Да, но я бы желал Жуковского. Дайте мне воды, меня тошнит.

Я трогал пульс, нашел руку довольно холодною, -- пульс малый, скорый, как при внутреннем кровотечении; вышел за питьем и чтобы послать за г. Жуковским; полковник Данзас взошел к больному. Между тем приехали Задлер, Арендт, Саломон, -- и я оставил больного, который добродушно пожал мне руку.

Когда Задлер осмотрел рану и наложил компресс, Данзас, выходя с ним из кабинета, спросил его: опасна ли рана Пушкина. -- "Пока еще ничего нельзя сказать", -- отвечал Задлер. В это время приехал Арендт, он также осмотрел рану. Пушкин просил его сказать откровенно: в каком он его находит положении, и прибавил, что какой бы ответ ни был, он его испугать не может, но что ему необходимо знать наверное свое положение, чтобы успеть сделать некоторые нужные распоряжения.

-- Если так, -- отвечал ему Арендт, -- то я должен вам сказать, что рана ваша очень опасна и что к выздоровлению вашему я почти не имею надежды.

Пушкин благодарил Арендта за откровенность и просил только не говорить жене.

(В начале восьмого часа веч.). В доме больного я нашел докторов Арендта и Сатлера.

-- Что, плохо! -- сказал мне Пушкин, подавая руку.

Я старался его успокоить. Он сделал рукою отрицательный знак, показывавший, что он ясно понимал опасность своего положения.

-- Пожалуйста, не давайте больших надежд жене, не скрывайте от нее в чем дело, она не притворщица; вы ее хорошо знаете; она должна все знать. Впрочем, делайте со мною, что вам угодно, я на все согласен и на все готов.

Врачи, уехав, оставили на мои руки больного. Он исполнял все врачебные предписания. По желанию родных и друзей Пушкина, я сказал ему об исполнении христианского долга. Он тот же час на то согласился.

-- За кем прикажете послать? -- спросил я.

-- Возьмите первого, ближайшего священника, -- отвечал Пушкин.

Послали за отцом Петром, что в Конюшенной. Больной вспомнил о Грече(1). -- Если увидите Греча, -- молвил он, -- кланяйтесь ему и скажите, что я принимаю душевное участие в его потере.

У Греча умер от скоротечной чахотки его сын-студент, талантливый юноша. Похороны его происходили в день дуэли Пушкина, утром этого дня Пушкин получил пригласительный билет на похороны.

В 8 часов вечера возвратился доктор Арендт. Его оставили с больным наедине. В присутствии доктора Арендта прибыл и священник. Он скоро отправил церковную требу; больной исповедался и причастился Св. Тайн.

Священник говорил мне после со слезами о нем и о благочестии, с коим он исполнил долг христианский, Пушкин никогда не был esprit fort//вольнодумец (фр.)//, по крайней мере, не был им в последние годы жизни своей: напротив, он имел сильное религиозное чувство: читал и любил читать евангелие, был проникнут красотою многих молитв, знал их наизусть и часто твердил их.

Прощаясь, Арендт объявил Пушкину, что, по обязанности своей, он должен доложить обо всем случившемся государю. Пушкин ничего не возразил против этого, но поручил только Арендту просить от его имени государя не преследовать его секунданта. Уезжая, Арендт сказал провожавшему его в переднюю Данзасу; -- Штука скверная, он умрет.

Один за другим начали съезжаться к Пушкину друзья его: Жуковский, князь Вяземский, граф М. Ю. Вьельгурский, князь П. И. Мещерский, П. А. Валуев, А. П. Тургенев, родственница Пушкина, бывшая фрейлина Загряжская, все эти лица до самой смерти Пушкина не оставляли его дом и отлучались только на самое короткое время.

Ночью возвратился к нему Арендт и привез ему для прочтения собственноручную записку, карандашом написанную государем, почти в таких словах: "Если бог не приведет нам свидеться в здешнем свете, посылаю тебе мое прощение и последний совет: умереть христианином. О жене и детях не беспокойся; я беру их на свои руки". Пушкин был чрезвычайно тронут словами и убедительно просил Арендта оставить ему эту записку; но государь велел ее прочесть и немедленно возвратить.

Я спросил Пушкина, не угодно ли ему сделать какие распоряжения.

-- Все жене и детям, -- отвечал он: -- позовите Данзаса.

Данзас вошел. Пушкин захотел остаться с ним один.

Подозвав Данзаса, Пушкин просил его записывать и продиктовал ему все свои долги, на которые не было ни векселей, ни заемных писем. Потом он снял с руки кольцо и отдал Данзасу, прося принять его на память. При этом он сказал Данзасу, что не хочет, чтоб кто-нибудь мстил за него, и что желает умереть христианином.

Данзас сказал ему, что готов отомстить за него тому, кто его поразил. -- "Нет, нет, -- ответил Пушкин, -- -мир, мир".

Жене своей он сказал: "Не упрекай себя моей смертью: это -- дело, которое касалось одного меня".

28-го утром, когда боли усилились и показалась значительная опухоль живота, решились поставить промывательное, чтобы облегчить и опростать кишки. С трудом только можно было это исполнить: больной не мог лежать на боку, а чувствительность воспаленной проходной кишки, от раздробленного крестца, -- обстоятельство в то время еще неизвестное, -- были причиной жестокой боли и страданий после этого промывательного. Оно не подействовало.

Около четвертого часу (ночи, с 27 на 28) боль в животе начала усиливаться, и к пяти часам сделалась значительною. Я послал за Арендтом, он не замедлил приехать. Боль в животе возросла до высочайшей степени. Это была настоящая пытка. Физиономия Пушкина изменилась, взор его сделался дик, казалось, глаза готовы были выскочить из своих орбит, чело покрылось холодным потом, руки похолодели, пульса как не бывало. Больной испытывал ужасную муку. Но и тут необыкновенная твердость его души раскрылась в полной мере. Готовый вскрикнуть, он только стонал, боясь, как он говорил, чтоб жена не услышала, чтоб ее не испугать.

-- Зачем эти мучения? -- сказал он, -- без них я бы умер спокойно.

В продолжение ночи страдания Пушкина до того увеличились, что он решил застрелиться. Позвав человека, он велел подать ему один из ящиков письменного стола: человек исполнил его волю, но, вспомнив, что в этом ящике были пистолеты, предупредил Данзаса. Данзас подошел к Пушкину и взял у него пистолеты, которые тот уже спрятал под одеяло; отдавая их Данзасу, Пушкин признался, что хотел застрелиться, потому что страдания его были невыносимы.

Ночью он кричал ужасно; почти упал на пол в конвульсии страдания. Благое провидение в эти самые десять минут послало сон жене; она не слыхала криков; последний крик разбудил ее, но ей сказали, что это было на улице; после он еще не кричал.

Вот что случилось: жена в совершенном изнурении лежала в гостиной головой к дверям, и они одни отделяли ее от постели мужа. При первом страшном крике его княгиня Вяземская, бывшая в той же горнице, бросилась к ней, опасаясь, чтобы с нею чего не сделалось. Но она лежала неподвижно (хотя за минуту говорила); тяжелый, летаргический сон овладел ею; и этот сон миновался в ту самую минуту, когда раздалось последнее стенание за дверями.

Поутру на другой день 28 января боли несколько уменьшились. Пушкин пожелал видеть: жену, детей и свояченицу свою Александру Николаевну Гончарову, чтобы с ними проститься. При этом прощании Пушкина с семейством Данзас не присутствовал.

Наконец, боль, по-видимому, стала утихать, но лицо еще выражало глубокое страдание, руки по-прежнему были холодны, пульс едва заметен.

-- Жену, просите жену, -- сказал Пушкин.

Она с воплем горести бросилась к страдальцу. Это зрелище у всех извлекло слезы. Несчастную надо было отвлечь от одра умирающего. Таков, действительно, был Пушкин в то время. Я спросил его, не хочет ли он видеть своих друзей.

-- Зовите их, -- отвечал он.

Жуковский, Вьельгорский, Вяземский, Тургенев и Данзас входили один за другим и братски с ним прощались.

Мне он пожал руку крепко, но уже похолодевшею рукою и сказал: -- "Ну прощайте!" -- "Почему "прощайте"?" -- сказала я, желая заставить его усумниться в его состоянии. -- "Прощайте, прощайте", -- повторил он, делая мне знак рукой, чтобы я уходила. Каждое его прощание было ускоренное, он боялся расчувствоваться. Все, которые его видели, оставляли комнату рыдая.

Прощаясь с друзьями, которые, рыдая, стояли у его одра, он сказал Тургеневу:

-- А что же Карамзиных здесь нет?

Тотчас же послали за матушкой (Ек. А. Карамзиной), которая через несколько минут и приехала. Увидев ее, он сказал уже слабым, но явственным голосом:

-- Благословите меня!

Она благословила его издали; но он сделал ей знак подойти, сам положил ее руку себе на лоб и, после того, как она его благословила, взял и поцеловал ее руку.
Потом потребовал детей; их привели и принесли к нему полусонных. Он на каждого оборачивал глаза, молча; клал ему на голову руку; крестил и потом движением руки отсылал от себя.
Каждого из детей он благословил по три раза и прикладывал тыльную часть кисти руки к их губам.


Сходя с крыльца, я встретился с фельдъегерем, посланным за мной от государя. -- Извини, что я тебя потревожил, -- сказал он мне, при входе моем в кабинет. -- Государь, я сам спешил к вашему величеству в то время, когда встретился с посланным за мною. И я рассказал о том, что говорил Пушкин. Я счел долгом сообщить эти слова немедленно вашему величеству. Полагаю, что он тревожится о участи Данзаса. -- Я не могу переменить законного порядка, -отвечал государь, -- но сделаю все возможное. Скажи ему от меня, что я поздравляю его с исполнением христианского долга; о жене же и детях он беспокоиться не должен; они мои. Тебе же поручаю, если он умрет, запечатать его бумаги; ты после их сам рассмотришь.

Я возвратился к Пушкину с утешительным ответом государя. Выслушав меня, он поднял руки к небу с каким-то судорожным движением. Вот как я утешен! -сказал он. -- Скажи государю, что я желаю ему долгого царствования, что я желаю ему счастия в его сыне, что я желаю ему счастия в его России. Эти слова говорил слабо, отрывисто, но явственно.

Пушкин просил сперва князя Вяземского, а потом княгиню Долгорукову на том основании, что женщины лучше умеют исполнить такого рода поручения: ехать к Дантесам и сказать им, что он прощает им. Княгиня, подъехав к подъезду, спросила, можно ли видеть г-жу Дантес одну, она прибежала из дома и бросилась в карету вся разряженная, с криком: "George est hors de danger (Жорж вне опасности)." Княгиня сказала ей, что она приехала по поручению Пушкина и что он не может жить. Тогда та начала плакать.

Пушкин сам себе прощупал пульс, махнул рукою и сказал:

-- Смерть идет.

К шести часам вечера 28-го болезнь приняла иной вид: пульс поднялся, ударял около 120, сделался жесток; оконечности согрелись: общая теплота тела возвысилась, беспокойство усилилось. Поставили 25 пиявок к животу; жар уменьшился, опухоль живота опала, пульс сделался ровнее и гораздо мягче, кожа показывала небольшую испарину. Это была минута надежды.

Пушкин заметил, что я был бодрее, взял меня за руку и спросил:

-- Никого тут нет?

-- Никого, -- отвечал я.

-- Даль, скажи же мне правду, скоро ли я умру?

-- Мы за тебя надеемся, Пушкин, право надеемся!

Он пожал мне крепко руку и сказал:

-- Ну, спасибо!

Но, по-видимому, он однажды только и обольстился моею надеждою: ни прежде, ни после этого он не верил ей.

Пушкин заставил всех присутствовавших сдружиться со смертью, так спокойно он ее ожидал, так твердо был уверен, что роковой час ударил. Плетнев говорил: "глядя на Пушкина, я в первый раз не боюсь смерти". Пушкин положительно отвергал утешение наше и на слова мои: "все мы надеемся, не отчаивайся и ты", отвечал:

-- Нет; мне здесь не житье; я умру, да видно уж так и надо!

В ночь на 29-е он повторял несколько раз подобное; спрашивал, например: "который час" и на ответ мой продолжал отрывисто и с остановкою:

-- Долго ли мне так мучиться! Пожалуйста, поскорей!

Почти всю ночь продержал он меня за руку, почасту просил ложечку водицы или крупинку льда и всегда при этом управлялся своеручно: брал стакан сам с ближней полки, тер себе виски льдом, сам снимал и накладывал себе на живот припарки, и всегда еще приговаривая: "вот и хорошо, и прекрасно!" Собственно от боли страдал он, по его словам, не столько, как от чрезмерной тоски.

-- Ах, какая тоска! -- восклицал он иногда, закладывая руки за голову, -- сердце изнывает!

Тогда просил он поднять его, поворотить на бок или поправить подушку -и, не дав кончить этого, останавливал обыкновенно словами: "ну, так, так, -хорошо; вот и прекрасно, и довольно; теперь очень хорошо!" или: "постой: не надо, потяни меня только за руку, -- ну вот и хорошо, и прекрасно!" Вообще был он, по крайней мере, в обращении со мною, повадлив и послушен, как ребенок. и делал все, о чем я его просил.

-- Кто у жены моей? -- спросил он между прочим.

Я отвечал:

-- Много добрых людей принимают в тебе участие, -- зала и передняя полны с утра и до ночи.

-- Ну, спасибо, -- отвечал он, -- однако же, поди, скажи жене, что все, слава богу, легко; а то ей там, пожалуй, наговорят!

Когда тоска и боль его одолевали, он крепился усильно и на слова мои: "терпеть надо, любезный друг, делать нечего, но не стыдись боли своей, стонай, тебе будет легче", -- отвечал отрывисто:

-- Нет, не надо стонать; жена услышит; и смешно же, чтоб этот вздор меня пересилил; не хочу.

Прощаясь с женою, Пушкин сказал ей: "Ступай в деревню, носи по мне траур два года, и потом выходи замуж, но за человека порядочного".

Умирающий Пушкин передал княгине Вяземской нательный крест с цепочкой для передачи Александре Николаевне (Гончаровой, сестре Натальи Николаевны).

К нему никого не пускали, но Елизавета Михайловна Хитрово преодолела все препятствия: она приехала заплаканная, растрепанная и, рыдая, бросилась в отчаянии на колени перед умирающим поэтом.

Пульс стал упадать приметно и вскоре исчез вовсе. Руки начали стыть. Ударило два часа пополудни, 29 янв., -- и в Пушкине оставалось жизни -только на 3/4 часа! Пушкин раскрыл глаза и попросил моченой морошки. Когда ее принесли, то он сказал внятно:

-- Позовите жену, пусть она меня покормит.

Д-р Спасский исполнил желание умирающего. Наталья Николаевна опустилась на колени у изголовья смертного одра, поднесла ему ложечку, другую -- и приникла лицом к челу отходящего мужа. Пушкин погладил ее по голове и сказал:

-- Ну, ну, ничего, слава богу, все хорошо!

Скоро подошел я к В. А. Жуковскому, кн. Вяземскому и гр. Виельгорскому и сказал: "отходит!" Бодрый дух все еще сохранял могущество свое, -- изредка только полудремотное забвение на несколько секунд туманило мысли и душу. Тогда умирающий, несколько раз, подавал мне руку, сжимал ее и говорил:

-- Ну, подымай же меня, пойдем, да выше, выше, -- ну, пойдем!

Опамятовавшись, сказал он мне: -- Мне было пригрезилось, что я с тобою лезу вверх по этим книгам и полкам, -- высоко -- и голова закружилась.

Раза два присматривался он пристально на меня и спрашивал:

-- Кто это? Ты?

-- Я, друг мой.

-- Что это я не мог тебя узнать.

Немного погодя он опять, не раскрывая глаз, стал искать мою руку и, потянув ее, сказал:

-- Ну, пойдем же, пожалуйста, да вместе!

Забывается и начинает говорить бессмыслицу. У него предсмертная икота, а жена его находит, что ему лучше, чем вчера! Она стоит в дверях его кабинета, иногда входит; фигура ее не возвещает смерти такой близкой. -Опустите сторы, я спать хочу, -- сказал он сейчас. Два часа пополудни...

Минут пять до смерти Пушкин просил поворотить его на правый бок. Даль, Данзас и я исполнили его волю: слегка поворотили его и подложили к спине подушку.

-- Хорошо! -- сказал он, и потом, несколько погодя, промолвил: -- Жизнь кончена!

-- Да, кончено, -- сказал д-р Даль, -- мы тебя поворотили.

-- Кончена жизнь, -- возразил тихо Пушкин. Не прошло нескольких мгновений, как Пушкин сказал:

-- Теснит дыхание.

То были последние его слова. Оставаясь в том же положении на правом боку, он тихо стал кончаться.

Друзья и ближние молча, сложа руки, окружили изголовье отходящего. Я, по просьбе его, взял его подмышки и приподнял повыше. Он вдруг, будто проснувшись, быстро раскрыл глаза, лицо его прояснилось и он сказал:

-- Кончена жизнь!

Я не дослышал и спросил тихо:

-- Что кончено?

-- Жизнь кончена, -- отвечал он внятно и положительно.

-- Тяжело дышать, давит, -- были последние слова его.

Всеместное спокойствие разлилось по всему телу, -- руки остыли по самые плечи, пальцы на ногах, ступни, колена -- также, -- отрывистое, частое дыхание изменялось более и более на медленное, тихое, протяжное, -- еще один слабый, едва заметный вздох -- и пропасть необъятная, неизмеримая разделяла уже живых от мертвого. Он скончался так тихо, что предстоящие не заметили смерти его. Жуковский изумился, когда я прошептал: "аминь!" Д-р Андреевский наложил персты на веки его.
 

Subscribe

Comments for this post were disabled by the author