filaretuos (filaretuos) wrote,
filaretuos
filaretuos

Category:

Государственный визит Петра Первого в Париж в 1717 году

В Антверпене по дороге в Париж за полтора дня Петр опустошил вместе со своей свитой двести шестьдесят девять бутылок вина. В Брюсселе он интересовался работами одного монаха, известного своей квалификацией токаря, измерил с помощью маленькой карманной линейки фрагмент настоящего креста, который ему презентовал декан собора Святой Гудулы, и после очередного застолья освежил себе голову в фонтане поблизости от герцогского дома.

Франция не скряжничала, желая удовлетворить своего почетного гостя. Однако удовлетворить этого гостя было не так уж легко. Либуа пишет в Версаль: «Эта небольшая свита очень нерешительна, и все, от трона до конюшни, легко впадают в ярость. В царствующей особе есть зачатки добродетели, но совсем дикой… Он встает рано утром, обедает около десяти утра и, если хорошо пообедал, после легкого ужина ложится в девять; но между ужином и обедом он немыслимо много выпивает анисовой водки, пива, вина и съедает фруктов и всякого рода съестных припасов… У него всегда в руке две или три тарелки с блюдами, которые ему готовит его личный повар. Он выходит из-за роскошно накрытого стола, чтобы продолжить трапезу в своей спальне. Он заявляет, что пиво, которое ему подают, отвратительно, и жалуется на все».

Даже средства передвижения, используемые во Франции, не нашли одобрения у Петра. Он угрюмо отказался от всех карет, которые ему предлагал Либуа. «Где это видано, чтобы дворянин садился в подобный катафалк!» – возмущался Куракин. Выражая волю своего монарха, он требовал карету, которую искали по всему королевству. А когда наконец Либуа, объехав весь Дункерк и Кале, с торжествующим видом привез заказанный экземпляр, царь передумал. Раздраженный такой экстравагантностью, Майли пишет: «Обычные люди руководствуются соображениями здравого смысла, но этот (если его вообще можно назвать человеком, в нем нет ничего человеческого) его совсем не слышит… Я от всего сердца хотел бы, чтобы он (царь) приехал в Париж и уехал оттуда. Когда Его Королевская Светлость его увидит, и если он задержится здесь на несколько дней, я убежден, если осмелюсь сказать, что Его Светлость
не будет сердиться, освободившись от него. Царь меняет свое мнение каждую минуту. Я ничего не могу вам сказать положительного за все время его путешествия».

В Амьене власти и духовенство готовились к пышному приему государя, но он даже не остановился, отказался ото всех представлений и потребовал ехать прямо в Бове.  Срочно предупрежденный комендант Бове собрал наудачу шестьдесят недостающих лошадей, подготовил ужин, концерт, иллюминацию, фейерверк и украсил дворец царскими гербами. Весь цвет города был собран, чтобы организовать прием царю. Неожиданно стало известно, что царь ураганом пронесся через город и остановился в четверти лье отсюда, в кабаке, пользующемся дурной славой, где он поужинал со своей свитой за восемнадцать франков и собирался провести ночь.

7 мая 1717 года царь въехал в Париж в сопровождении трехсот конных гренадеров. Несмотря на позднее время (девять часов вечера), толпа зевак собралась на улицах Сен-Дени и Сент-Оноре, которые были освещены по этому случаю. Регент приказал приготовить для
«снежного монарха» роскошные апартаменты королевы-матери в Лувре. Там было все убрано и обновлены росписи и позолота. Рассказывали, что туда была привезена «роскошная кровать, которую мадам де Ментенон приказала сделать для короля, одна из самых дорогих и великолепных вещей в мире». Два накрытых стола на шестьдесят персон ждали, чтобы удовлетворить аппетит путешественников. Для размещения офицеров из свиты государя герцог Антинский, супе ринтендант королевских зданий, не нашел ничего лучшего, чем предоставить им зал заседаний французской Академии, которая также находилась в Лувре.  И вот Царь Пётр перед столами, накрытыми на шестьдесят человек. Он с презрением смотрел на эту кулинарную пышность, попросил кусок хлеба и репу, попробовал шесть сортов вина, выпил два стакана пива, приказал погасить свечи и удалился. Царь выбрал отель «Ледигер».

На следующий день после его приезда явился регент. Петр сделал несколько шагов навстречу посетителю, обнял его «с видом большого превосходства», как писал Сен-Симон, и, повернувшись на пятках, первым вошел в свой кабинет, «без малейшей вежливости», за ним проследовали регент и Куракин, который должен был быть переводчиком. По высказываниям Сен-Симона, «царь хорошо понимал французский язык, и я думаю, мог бы на нем говорить, если бы хотел; но ввиду своего положения всегда пользовался услугами переводчика. Что касается латыни и других языков, он их знал и хорошо говорил». Два кресла стояли напротив. Царь выбрал себе с высокой спинкой. После часа дружеской и бессвязной беседы он поднялся и вышел за дверь. Регент последовал за ним. Его остановили с глубоким почтением. Все указывало на то, что царю недостаточно было уважения и почестей второго человека королевства.

На другой день Петр спустился во двор, встретил 7 летнего мальчика-короля Франции у дверей его кареты и провел его, идя слева от него, в комнату, где уже были приготовлены два одинаковых кресла. Королю предназначалось правое. В течение пятнадцати минут они обменивались протокольными любезностями, переводчиком был Куракин. Людовик говорил наизусть заученные речи, Петр отвечал жизнерадостным тоном. Присутствующие восхищенно созерцали лицом к лицу королевского ребенка, напудренного, накрашенного, изысканного, и дикого великана, который пожирал его глазами. В момент расставания царь, забыв о правилах этикета, схватил мальчика в охапку. «Удивительно было видеть царя, взявшего короля на руки, – пишет Сен-Симон, – поднявшего его и обнимающего в воздухе, а король, для своего возраста не готовый к такому повороту событий, вовсе не испытывал страха. Все были изумлены подобной благосклонностью царя, которую он демонстрировал перед королем, нежным обращением с юным королем, этой вежливостью, которая была связана с положением, равенством по крови и слегка превосходством в возрасте; потому что все это очень отчетливо чувствовалось». Если верить Дюбуа, царь сказал своему маленькому посетителю, обняв его: «Сир, это не поцелуй Иуды». Он проводил мальчика до кареты. Затем, очарованный свиданием, он писал Екатерине: «Сообщаю Вам, что в прошлый понедельник меня здесь посетил маленький король, который на два пальца выше нашего Луки (придворный карлик), чрезвычайно приятный по своему телосложению и на лицо и достаточно умный для своего возраста». На следующий день, во вторник 11 мая, он отправился к королю с визитом, что соответствовало установленному церемониалу. На этот раз он шел справа от короля Франции. Еще пятнадцать минут беседы, и монархи были свободны.

«Это был очень большой человек, – писал Сен-Симон, – очень ладно сложенный, достаточно худой, круглолицый, с большим лбом, густыми бровями, крупным носом, достаточно пухлыми губами и красноватым цветом лица. Он был брюнетом с красивыми черными глазами, большими, живыми и пронизывающими; взгляд величественный и приветливый, когда он обращал на это внимание, или суровый и дикий, с тиком на лице, который был, правда, нечасто, но обезображивал его лицо и повергал в страх. Это моментально проходило, с блуждающим страшным взглядом, и тотчас же возвращалось снова… Он носил только холщовые воротники, круглый коричневый парик, не пудря его, который едва доходил ему до плеч, коричневую одежду по фигуре, одноцветную, с золотыми пуговицами, куртку, короткие штаны, чулки, без перчаток и без манжет, орденскую звезду носил прямо на одежде, а орденскую ленту поверх, его одежда часто бывала расстегнута, головной убор лежал на столе, и почти никогда он его не надевал, даже когда выходил на улицу. В этой простоте зачастую он ездил и сопровождался не так, как подобало его сану, но он был узнаваем благодаря своему величию, которое было для него вполне естественно».

14 мая Петр отправился в Оперу, где его принимал регент в Королевской ложе, украшенной дорогим ковром. Спектакль утомил царя, который потребовал пива. Ему принесли большой бокал на блюдце. Из почтения регент поднялся, чтобы лично поднести пиво царю. Царь пил большими глотками. Регент протянул ему салфетку. Он ее принял «с улыбкой и вежливым поклоном», как пишет Сен-Симон, и вытер рот перед удивленными присутствующими. В четвертом акте он передал салфетку соседу и отправился ужинать. Светские развлечения ему надоели. Салонам он предпочитал кабаки,

Петр посетил Лувр, сад Тюильри, понаблюдал за работой разводного моста, отправился в Дом инвалидов, попробовал солдатский суп и выпил вина за здоровье солдат, «похлопывая некоторых по плечу и называя их товарищами». В Медоне он одарил лакея «бумажным экю», который, по утверждению Бювата, мог служить только для интимного использования в качестве салфетки. В Версаль дворяне из его свиты привели «девушек». Они уложили их, как писал Сен-Симон, «в апартаментах мадам Ментенон, рядом с комнатой, в которой спал царь. Блоин, управляющий Версаля, был крайне возмущен, увидев оскверненный таким образом храм, в котором царила добродетель»


11 июня он отправляется в Сен-Сире, ознакомиться со знаменитым учебным заведением, учрежденным мадам Ментенон, в котором воспитывались молодые дворянские девицы. Он захотел также встретиться с самой госпожой Ментенон, но супруга Людовика XIV, которой было в то время восемьдесят два года, легла в постель, чтобы избежать встречи с любопытным посетителем. Однако царь не привык отказывать себе в самых бестактных желаниях. Он толкнул дверь и вошел гигантскими шагами, открыл окна и отодвинул занавески у кровати, непринужденно посмотрел на старую женщину и сел у ее изголовья. «Он спросил у меня, больна ли я, – писала мадам Ментенон своей племяннице, мадам де Кайлю. – Я ответила, что да. Он стал интересоваться, чем я больна. Я ответила, что моя болезнь называется „глубокая старость“. Он не знал, что мне ответить, и, казалось, его толмач меня не слышит. Его визит был очень кратким. Он еще оставался в доме, но я не знаю, где».

Если он выступил относительно дружелюбным с мадам Ментенон, то по отношению к принцессам крови демонстрировал полное пренебрежение. Даже когда он согласился посетить герцогиню Берри и герцогиню Орлеанскую, он вел себя подчеркнуто холодно. Что касается дам, окружавших герцогинь, он не удостоил их даже взглядом, как писал Сен-Симон. Его привлекали другие женщины, в этих он не находил шарма. Парижские проститутки возбуждали его. Он переспал в Версале с одной случайно встреченной девушкой, отослал ее, заплатив ей два экю, и хвастался перед регентом о своих подвигах в постели. Слух об этих оргиях в королевских опочивальнях дошел до мадам Ментенон, которая с возмущением сообщала своей племяннице: «Мне рассказали, что царь притащил с собой девку, большой скандал в Версале, Трианоне и Марли». Эти развлечения, впрочем, совсем не мешали царю отправлять нежные письма Екатерине.

Покидая Париж, 20 июня 1717 года он объявил о своей привязанности к этой индустриальной, гостеприимной и легкомысленной стране. «Он рассчитывал на Францию, – писал Сен-Симон, – и говорил, что с горечью видит, как Франция погибает от роскоши». Врачи посоветовали царю лечение на водах, чтобы поправить здоровье, расшатавшееся от разрушительных последствий алкоголя и занятий любовью, и он решает вернуться в Спа. На всем протяжении его путешествия города соперничали в щедрости оказанных приемов. В Реймсе, где он остановился всего на несколько часов, муниципалитет потратил четыреста пятьдесят ливров на единственный обед. 170 фунтов различного мяса, одна косуля, 35 цыплят и кур, 6 больших индюков, 83 фунта ветчины, 200 раков, 200 яиц, 15 фунтов лосося, 2 больших форели, 3 бочки с пивом, один говяжий язык и два свиных языка, 6 пар голубей, 2 щуки, 20 фунтов масла…» Доктор Арескин беспокоился за исход застолья, для которого понадобилось столько еды. Он председательствовал за столом в ночном колпаке. Когда в его миске недостаточно было бульона, он черпал из миски соседа. Все жестикулировали и орали одновременно напротив государя, который поглощал пищу. Свидетель этого ужасного поведения, каноник Ла Найе, так описывал это застолье: «Почти все тарелки были перевернуты на скатерть, так же как и бутылки с вином, которым не нашлось хорошей пробки. Когда последовала перемена блюд, скатерть вся была испачкана жиром и вином. Последовала вторая перемена блюд. Она состояла из одного блюда, на котором было жаркое из телятины и четыре цыпленка. Его Величество приметил самого большого цыпленка из четырех, взял его в руку, провел им под носом и сделал мне знак, что он хорош, а затем оказал мне любезность и бросил его в мою тарелку; блюдо скользило с одного конца стола на другой, не встречая на пути препятствий, потому что было единственным, а скатерть была такой грязной, что облегчала это скольжение. Затем последовал десерт. Принесли тарелку с тремя пирожными. Наконец поднялись из-за стола, и царь, приблизившись к окну, нашел пару жирных и ржавых щипцов для снятия нагара и воспользовался ими, чтобы почистить свои ногти».
Царь Пётр объелся так, что у него глаза чуть не вылезли из орбит. «Непостижимо, сколько он обычно съедал во время трапезы, – отмечал Сен-Симон, – не считая того количества пива, лимонада и других напитков, которые он выпивал во время еды; бутылка или две пива, столько же или даже больше вина, затем он пил ликеры, а в конце еды полштофа специально приготовленной водки». Выйдя из-за, стола царь поднялся в свою карету, но из-за тряски вся его еда вскоре вышла наружу. Он испачкал карету и в Пти-Бурже, и две деревенские женщины, суетясь, чистили его подушки.   Герцог Руанский писал потом своей супруге, удивленной грубостью такого высокого гостя: «Вы что, мадам, ожидали порядочности от этого животного?»

Полушутя, он потребовал, чтобы Екатерина при всех обняла непристойную статую. Она хотела отказаться от этого, но он рассердился и коротко отрезал по-немецки: «Kopf ab», что в переводе означало: «Я прикажу отрубить вам голову, если вы ослушаетесь меня». Царица так испугалась, что сделала все, как ей велели. Затем с обычной бесцеремонностью Петр попросил подарить ему этот редчайший экспонат. Без охоты Фридрих-Гийом удовлетворил желание своего гостя. Ободренный Петр попросил, чтобы ему разрешили увезти «кабинет, в котором вся отделка была из янтаря». И его тоже король подарил Петру, хотя эта меблировка стоила очень дорого.

Во время своего краткого пребывания в Берлине Петр и его компаньоны проявляли полное презрение к обычаям хозяев, афишировали несдержанность и устраивали полный беспорядок там, где проживали. «Этот варварский двор наконец через два дня уехал, – писала госпожа де Байрет в своих „Мемуарах“. – Королева вернулась в „Мои Бижу“. Там царило иерусалимское опустошение; я никогда ничего подобного не видела; все было практически порушено, так что королеве пришлось почти заново отстраивать весь дом после проживания в нём русского царя» .

Subscribe

  • ДРЕВЛЕПОДРАЖАТЕЛЬНЫЕ ПРАВОСЛАВНЫЕ

    ЧТО ГОВОРЯТ МОСКОВСКИЕ РОГОЖСКИЕ СТАРООБРЯДЦЫ О ПРАВОСЛАВНЫХ ПОДРАЖАТЕЛЯХ ДРЕВЛОПРОВОСЛАВИЯ КАКИМИ ЯВЛЯЮТСЯ ЛАТВИЙСКИЙ АРХИЕРЕИ МОСКОВСКОГО…

  • МИФЫ РПЦ

    --За КГБ и КПСС, поехали! --Ну, с Богом! РАНЬШЕ С АМВОНА БЛАГОСЛАВЛЯЛИ, А ТЕПЕРЬ БОДАТЬ СТАЛИ

  • ФОТО-ФАКТ

    «Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Матф.6:21). ОЧЕНЬ ПОКАЗАТЕЛЬНО С МИТРОПОЛИТОМ ИЛЛАРИОНОМ ИЗ РПЦ Зелёные бумажки…

Comments for this post were disabled by the author