filaretuos (filaretuos) wrote,
filaretuos
filaretuos

Categories:

Как жилось русским православным эмигрантам в Венесуэле при Уго Чавесе.

Интервью с протоиереем Павлом Волковым, настоятелем Никольского храма в Каракасе (Венесуэла)
История Русской Церкви в Венесуэле берет свое начало в 1948 году, когда инженер К.Е. Гартман соорудил на своем земельном участке временную деревянную церквушку. В 1950 году в Валенсии появился храм в честь иконы Божией Матери «Знамение». А в 1953-м был заложен первый каменный храм и в Каракасе – церковь Успения Божией Матери. Кафедральный Никольский собор был построен в 1955 году в столичном районе Дос Каминос. Однако за последнее время численность русской диаспоры резко сократилась. Низкий уровень жизни, рост преступности и правительственный курс на строительство социализма вынудил многих русских эмигрантов покинуть страну, которая когда-то стала им второй родиной. В настоящее время русские общины в Каракасе, Валенсии, Маракае и Баркисимето опекают всего два священника, находящихся в юрисдикции Русской Православной Церкви за границей. В столице Венесуэлы эту миссию вот уже 28 лет осуществляет протоиерей Павел Волков. Сейчас отцу Павлу 86 лет, но каждое воскресенье он служит литургию и обращается к пастве со словом назидания. 

– Отец Павел, расскажите о вашем приходе.

– Раньше у нас прихожан было много – в Каракасе были наши эмигранты. И люди ходили в храм Божий. Первый храм был в районе Альтависта – малый храм, деревянный, временный. И он был всегда наполнен – всегда было полно народу, так что люди не помещались все. Но не уходили в сторону – нет! Внимательно слушали службу Божию. Со временем оттуда люди распылились по всему городу – находили более подходящие места, разжились. Молодежь подрастала, многие вышли замуж или женились на здешних, на иностранках. И таким образом наша колония очень рассеялась. Не только в физическом отношении – и в духовном отношении рассеялась. И уже их дети – очень многие из них – потеряли свое лицо. Да и мы, старые, тоже потеряли свою физиономию. Многие из нас, людей и пожилых, и старых, уже не имеют психологии русского человека. Разводнились мы.

– Сколько народу все-таки приходит в храм на службу?

– На службу приходит примерно двадцать-тридцать человек, иногда и сорок-пятьдесят. В зависимости от времени года и от праздника. Когда каникулы детские, конечно, люди уезжают из города.

Загрузить увеличенное изображение. 1600 x 1200 px. Размер файла 1204119 b. Трущобные окресности Каракаса
– Говорят, что многие прихожане не приходят на службу, потому что боятся ходить по улицам.

Боятся приходить, потому что негде поставить машину. Поставишь на улице – она может исчезнуть. А машину приобрести не так просто, даже старую машину. У меня была машина 1980 года – и ее у меня украли.

– Сегодня Венесуэла слывет не самой безопасной страной. Когда это началось?

– Это началась с 1958 года. Конечно, не в такой степени, но все эти процессы углубляются – кражи и так далее. А кроме того причина еще и в том, что люди бегут из деревни. Крестьянин уничтожается, можно сказать, и бежит в город. «Если в городе живет какое-то количество миллионов населения, так и я там проживу! Или работенку найду такую-сякую, или начну “промышлять”». Вот психология человека.

– Венесуэльские власти помогают храму?

– Нет. Но мы ни от кого и не просим помощи.

– Но приходу приходится платить коммунальные платежи?

– И это стоит немало. Государство считает, что храм – это учреждение как бы коммерческое. Так что и цены соответствующие – гораздо большие цены. На все – на воду, на электричество и так далее.

– Сколько в Венесуэле русских приходов и сколько священников?

– На этот вопрос очень трудно ответить. Потому что люди наши разбросаны по всей стране. В Баркисимето у нас имеется храм святителя Николая Чудотворца. В Валенсии – Курской иконы Божией Матери. В Маракае – храм первоверховных апостолов Петра и Павла. И в других местах имеются общины. Быть может, нет храма, но люди имеются. Принадлежат они какому приходу или нет – неизвестно. Но главное – священников нет, духовенства нет. Вот недавно поставлен сравнительно молодой священник Кирилл Жолткевич.

– То есть всего два священника?

– Только два священника.

– Сколько здесь раньше было русских?

– Я думаю, что в Венесуэле было две или две с половиной тысячи русских эмигрантов. Но начали уезжать. В последнее время уехало очень много. В Соединенные Штаты, в Канаду, в Австралию, в ту же Европу – разъехались люди. И в Россию тоже некоторые уехали.

Протоиерей Павел Волков (с Евангелием) и священник Кирилл Жолткевич
– Можно ли говорить о том, что русская диаспора в Венесуэле живет общей жизнью?

– Нет ее у нас. С самого начала русская эмиграция здесь собиралась со всего света, из разных стран, с разным воспитанием, привычками и так далее – им трудно было как-то сгруппироваться. Группировались только вокруг храма. Церковь объединяла. И храмы строились.

– Кто строил Никольский собор?

– Наши же люди. По копейке давали и строили. И построили себе храм Божий. Люди, которые еще чувствуют и знают, что они православные – то есть не потеряли свою физиономию – они приходят в храм Божий. Но есть и те, которые потеряли свое лицо. Что значит «потерять свою физиономию»? Это значит – потерять веру православную. Такому человеку все равно – что католическая, что православная или какая другая религия. Эти люди уже без физиономии. Они никто и ничто.

– Какой вклад в жизнь Венесуэлы внесли русские специалисты?

– Вклад очень большой. Сюда приглашали наших людей из Европы – беженцев-специалистов. Власть имущие в этой стране в то время старались прежде всего поднять стандарт жизни. Рабочие, строители, инженеры – все они принимались с большой радостью. Как и люди с земли – агрономы и люди, которые способны взять кирку, лопату, что-то сеять – крестьяне. Эмиграция маленькая, но все-таки дала немало. И наша эмиграция была в этой стране уважаема.

– Как ваша семья попала в Венесуэлу?

– Сначала моя мать сюда попала с сестрами. А я позже прибыл – из Югославии. Югославия была до Второй мировой войны действительно замечательной страной. Прекрасные люди и замечательное море – Адриатическое. И все группы этнические в Югославии до войны жили в мире и спокойствии между собой.

– Кем вы работали? Чем на хлеб зарабатывали?

– Я стоматолог. Когда я сюда приехал, в 1952 году, я поступил учиться и получил здесь диплом, чтобы можно было работать. Открыл кабинет и работал до последнего – до 80-ти лет. Когда мне исполнилось 80 лет, я прекратил работу.

– А сейчас вам сколько?

– Сколько мне сейчас? Всего лишь 86. Молодой человек, да?

– Вам 86 лет и каждое воскресенье вы служите в храме. Откуда же берутся силы?

– Силы? Господь дает силы. Если человек работает до 80, до 90, до 100 лет – значит он нужен. Если человек не нужен, он засыхает или пропадает. Это уже Господь знает. Значит, до сих пор почему-то я нужен: для других, для прихожан, для храма. И для себя – по недостоинству человека его терпит Господь.

– Сколько лет вы служите как священник?

– Ну, я, видите ли, довольно старый человек. Но священник я молодой – всего лишь с 1980 года – 28 лет.

– Расскажите про ваших детей.

– Детей у меня трое. Старшему 60 лет, он зубной врач. Средний сын работает при храме. И младшая дочь – тоже зубной врач.

Загрузить увеличенное изображение. 1600 x 1200 px. Размер файла 1394410 b. Русский участок на кладбище Каракаса
– Что вы думаете о будущем русской диаспоры в Венесуэле?

– Что я могу сказать? У каждого своя дорога. Я могу сказать про себя. Свое будущее как эмигранта в Венесуэле я уже приготовил. Я себе построил дом трехэтажный – крепкий, надежный. Только вы себе представляете дом трехэтажный с балконами, с окнами и так далее… Нет, не такой. Он вниз, в три этажа. Как бомбоубежище – замечательный дом. Вот это мое будущее. В каком этаже я буду жить – не могу вам сказать. То ли в самом нижнем, то ли в среднем, то ли в самом верхнем – как Бог положит. Это на южном кладбище.


Беседа со священником Кириллом Жолткевичем (Венесуэла)

В свои 52 года священник Кирилл Жолткевич успевает не только служить по всей Венесуэле, но еще и работать зубным врачом. На попечении батюшки православные приходы в Валенсии, Маракае, Баркисимето и Каракасе, где отец Кирилл окормляет не только русскую, но и сербскую паству.

– Отец Кирилл, когда в Венесуэле появились русские эмигранты?

– Эмигранты из России в Венесуэлу начали приезжать приблизительно в 1948–1949 годах. Тогда приехало около двух тысяч человек, которые обосновались в Каракасе, в районе Альтависта. Конечно, прежде всего, русские строили храмы, хотя многие еще не имели крыши над головой. Вот почему в этом маленьком районе три церкви.

– Чем занимались русские на новом месте?

– Приезжали, главным образом, профессионалы – среднего и высшего класса. В Венесуэле было мало докторов, инженеров. Когда стали возводить небоскребы, то их проектировали и строили русские инженеры. Мой брат еще студентом начал подрабатывать на этих стройках: он делал расчеты. И мой дядя, инженер-строитель, тоже на них работал. В Каракасе есть очень интересное в архитектурном отношении сооружение – здание Центрального университета; там тоже русские расчеты делали. Русские работали в госпиталях, прокладывали дороги, вели геологоразведку. Когда строили метро и пробивали тоннели, то сначала необходимые познания были только у русских. Русские профессионалы, благодаря своей работе, достигли хорошего материального положения. В медицине было то же самое. Русских докторов посылали в провинцию; они не знали испанского языка, но их все равно посылали, чтобы они работали, как смогут. Давали «открытую карту», мол, делайте там, что хотите, только лечите.

И все русские эмигранты постарались своим детям дать университетское образование. При этом старались дать и какое-то духовное образование. Поэтому новое поколение, в общем-то, не потерянные души, а живые. И это самое главное.

– Сколько приходов, русских общин в стране?

– Приходы есть в Баркисимето, в Маракае, в Валенсии и в Каракасе. Их мы и окормляем по мере сил своих. Есть украинский храм в Каракасе, но для меня он не украинский, а просто русский православный. Мой прадед по отцовской линии был украинец. Но он даже перед своей смертью по-украински не говорил, говорил только по-русски. Для меня это дико – делить украинцев и русских. Поэтому в Баркисимето мы уже слились. Теперь еще в Каракасе предстоит работа – присоединить украинцев. Хотя они и так на Пасху и на Рождество к нам ходят. Еще есть сербские общины, их тоже я окормляю. Наша Церковь служит по-церковнославянски, и Сербская Церковь тоже по-церковнославянски служит, поэтому никаких сложностей не возникает. Что-то я стараюсь по-испански им дать, потому что у них та же проблема, что и у нас: молодежь сербский язык уже не знает, и совсем не знает церковнославянского.

– Русских ведь не так много осталось. Почему?

– Старики отошли ко Господу, а молодежь смешалась с венесуэльцами. Многие уехали. Главным образом потому, что у нас в государстве беспорядок. Никто не уверен в экономическом положении, не знает, что будет завтра. И это, конечно, всех смущает. Русская эмиграция – она с травмой насчет коммунизма. Боятся, что все опять отберут, будут преследовать. Конечно, молодые несколько иначе ко всему относятся, но старое поколение «выталкивает» детей за границу. Многие эмигрировали в Соединенные Штаты или Канаду. В Европу раньше мало уезжали, но в последнее время, при Чавесе, началась эмиграция русских из Венесуэлы в Европу, главным образом, в Испанию. И, конечно, многие едут за образованием – в Соединенные Штаты, Канаду, Европу. А там создают семьи и остаются.

– Как русские эмигранты относятся к политике Уго Чавеса?

У Уго Чавеса нет глубоких оценок, нет знания людей. Но простой народ ему верит, к сожалению: не понимает реальности.

И еще у Чавеса очень воинственное отношение ко всему: он ищет, где и с кем можно сцепиться. А венесуэльцы ведь народ не воинственный. Но Чавес угрожает Америке: «Это дьявол! Пусть он к нам только сунется – вот мы ему покажем!» Грозит, что потопит флот американский. Но это все фантазии! А народ страдает. Здесь никакой не социализм – здесь на самом деле капитализм, и, к сожалению, капитализм дикий.

– Бедные любят Чавеса за то, что он выдает им пособия и строит поликлиники?

– Это всего лишь хорошая пропаганда. Возьмем хотя бы программу «Barrio adentro», в рамках которой строятся поликлиники. Строятся маленькие конурки, в которых лечат из рук вон плохо. Горе-стоматологи таких чудес понаделают, что потом люди приходят в наш госпиталь – и спасай ситуацию. Конечно, неплохая идея – устроить бесплатные клиники, но в них работают в основном кубинские врачи, которые получают прекрасное жалование – большее, чем местные доктора, – но лечат непрофессионально. А ведь в Венесуэле своих докторов достаточно, но у них практически нет работы. Однажды ко мне в кабинет зашла молодая девушка с предложением купить энциклопедию «Британика». Я стал расспрашивать ее – оказалось, она доктор. Но работы нет, берется, за что есть.

– Выходит, при Чавесе лучше с медицинской помощью не стало?

– Нет, не стало. Стало только хуже. Раньше можно было обратиться в медучреждения Красного Креста, там оказывали любую помощь; сейчас присутствие Красного Креста сильно сокращено, и теперь там ты должен платить. Немного, но все же получаешь помощь уже не даром. Все доктора-специалисты из государственных клиник ушли, потому что там жалование маленькое платят. Я не ухожу, потому что я скоро на пенсию выхожу: терять 30 лет стажа не хочется. А у молодых нет никаких перспектив. Все бесплатно, но это все фальшиво. Почему все, кто могут, идут в частную клинику? Потому что государственное лечение никуда не годится.

– На какие средства живут в Венесуэле Православная Церковь и духовенство?

– От Церкви духовенство почти никаких денег не получает: Церковь экономически не в состоянии содержать духовенство. Мой отец был по специальности инженером, и он ни копейки от храма не брал. Я живу на свой доход от зубоврачебной практики: полдня работаю в государственной клинике, полдня – в частной. В церкви только в пятницу, субботу и воскресенье могу послужить – в другие дни это почти невозможно. Только если есть требы – похороны или другое срочное что-нибудь.

– Каковы, на ваш взгляд, перспективы русской диаспоры в Венесуэле?

– Я все время говорю, что самое главное для меня не «русское», а «православное». Православие никогда никто не сможет уничтожить. Оно может сократиться до минимума: как свечка почти угасает, но не гаснет, так и Православие может уменьшиться, но не может совсем уничтожиться. В наше время не только в Венесуэле, а во всем почти мире люди охладели к религии. Но постепенно можно это изменить. Надо спасать главное – веру. Если ты будешь иметь веру, ты будешь искать истину. Если ты будешь искать истину, ты будешь задавать себе вопросы: кто я и откуда? Мы пришли из России, сюда Православие принесли из России. Молодежь все равно – рано или поздно – начинает искать свои корни. А когда ты корни свои начнешь искать, то обязательно дойдешь до России.

— Батюшка, Вы — потомок русских эмигрантов, поселившихся в Венесуэле. Каким был Ваш путь к священству?

— Я родился в Каракасе, всю жизнь живу в этом городе. Мой дед был здесь одним из первых русских священников. Прислуживать в Церкви я начал уже в четыре года. Когда закончил университет, поехал в Джорданвилль, поступил в Семинарию. Дедушка к тому времени скончался, вместо него служил мой папа. По гражданской профессии инженер-строитель, он уже в возрасте принял сан. К сожалению, он служил недолго, так как заболел эмфиземой легких.

Меня рукоположил в священный сан Митрополит Лавр в храме при Архиерейском Синоде в Нью-Йорке. До этого я приблизительно семь лет прослужил диаконом.

По службе довольно часто приходится ездить в провинцию. Иногда нахожусь в дороге пять-шесть часов.

— Каковы особенности в жизни русских православных приходов Венесуэлы?

— Поначалу я предполагал, что для русских нужно служить на церковнославянском языке. Мое церковное воспитание проходило в семье, и меня учили молиться по-церковнославянски. Сейчас мы стараемся больше служить на испанском языке. В храмы сегодня ходят люди, которые совершенно не говорят по-русски. Это потому, что было много смешанных браков. Думаю, что вначале молодежи надо говорить о Православии на испанском языке, сеять семена, которые потом взойдут. Когда человек достигает зрелого возраста, он начинает искать свои корни, так всегда бывает. Я вижу, что нужна школа, главным образом, для детей и молодежи, где бы осваивали церковнославянский язык.

На всю Венесуэлу всего два русских православных священника. Представлены ли здесь другие православные общины?

— Я служу и у сербов, потому что они остались без священника. Сербы традиционно обращались за помощью к русским, и надо признать, нашим предкам после Первой мировой войны Сербия очень помогла. Поэтому я считаю, что наш долг — всегда помогать им. Они считают, что сербский и русский языки — это одно и то же. Я, правда, почти ничего по-сербски не понимаю, а они по-русски понимают очень хорошо.

В Венесуэле живут еще православные румыны, есть священник-румын. У них в Каракасе есть красивая деревянная церковь, они привезли ее из Румынии. Недавно я совершал бракосочетание в этой церкви. Греки тоже иногда обращаются ко мне за помощью.

— Среди православных общин Венесуэлы русскоязычная — самая большая?

— Да. Сербов здесь мало, румын еще меньше. Греков много, но они в церковь неохотно ходят, больше занимаются бизнесом.

— Вы имеете дело в основном с потомками эмигрантов первой волны?

— Конечно, я сам из их числа.

— Интересна судьба Ваших родителей. Как они попали в Венесуэлу?

— О, это длинная история! Очень длинная. Мой дед по отцу был миссионером в Маньчжурии. Владыка направил его на это служение потому, что дед имел дар красноречия. Дело шло хорошо, но во время революции в Китае началась резня. Второго священника — помощника моего деда —китайцы зарезали у церкви, когда он возвращался вечером с требы. Тогда прихожане, желая спасти деда, попросили его уехать. Наша семья переселилась в Югославию. Их с удовольствием приняло югославское государство, поэтому мы многим обязаны сербам. В городе Белая Церковь были русские институты, кадетские корпуса. Мой папа закончил там кадетский корпус и университет. Когда началась война, немцы взяли папу в плен. В плену он познакомился с мамой. А мама родом из Курска. Немцы угнали ее на работу в Германию. В одной немецкой деревне она проработала всю войну, и это ее спасло — дало возможность всегда иметь кусок хлеба. В конце войны они с папой смогли найти друг друга и потом вместе приехали сюда.

Когда они приехали, им дали десять боливаров, что равнялось в то время трем долларам. А дальше делайте, что хотите. У папы карман пустой, испанского языка он не знает, но как-то мы выходили из положения. Сразу выписали сюда деда и бабушку. Мои крестный и крестная тоже приехали. В плену мой папа выучил немецкий язык. Как инженера со знанием немецкого его взяли на работу. Благодаря этому постепенно семье удалось встать на ноги. Как только дед приехал сюда, он сразу начал строить храм в Баркисементо вместе с еще одним священником — отцом Лии Рудневой, супруги внука капитана Руднева, командира крейсера «Варяг». Сначала построили храм там, потом в Валенсии и в Марокайе. Потом начали в Каракасе в районе Альтависта строить большой Успенский храм. Папа смог по дешевке получить участок земли, поскольку работал в строительной компании.

Все время, сколько я себя помню, дед был при храме. Он скончался девяносто двух лет от роду. Только последние два года он не служил, потому что сломал ногу. Все это время папа был его правой рукой — регентом хора и псаломщиком, а я прислуживал в алтаре. Когда папа не имел возможности ему помогать, регентом и псаломщиком приходилось быть мне самому.

— Чем отличается новая волна эмиграции от старой?

— Всем. У новых эмигрантов совсем иная психология. Почему? Мне кажется некоторым отклонением сама мысль об эмиграции, о том, чтобы оставить Родину. В этом разница между новой и старой эмиграцией. Я был в Штатах, в Канаде. Мысли о том, чтобы там остаться, не возникло. Зачем оставаться? Я ничего общего с американцами не имею.

Эмигранты «новой волны» все время думают о бизнесе. Для меня это — вещь второстепенная, я об этом не думаю. На мой век денег хватит. Бизнесом хорошо заниматься время от времени, но постоянно смотреть, как и где заработать… Это свойственно в основном американцам. Старая русская эмиграция здесь сформирована в ином духе, и этот контраст с «новой волной» сразу бросается в глаза. Например, если говорить о церковной жизни, эмигранты «старой волны» приходили в храм молиться. Теперешние эмигранты приходят знакомиться и общаться. Ты уже невольно смотришь на них по-другому и думаешь: чего они хотят, что им нужно? Но, слава Богу, что хоть так приходят. Хоть на Пасху, на Рождество придут, посмотрят. Но, душа болит из-за того, что у них совсем иное мировосприятие. Новые эмигранты — они от Церкви очень далеки. У меня почти никакого опыта контактов с ними нет, потому, что они держатся на расстоянии. Такое ощущение, что священник для них — фигура запретная.

Интервью с профессором Георгием Ганом
Доктор Жорж. Фотография автора
Русская эмиграция появилась в Венесуэле после второй мировой войны. В 1947 году страна предложила льготные условия для специалистов из Европы, и наряду с испанцами, итальянцами, немцами, португальцами откликнулись на этот призыв и несколько тысяч эмигрантов из России.

За последнее десятилетие численность русской диаспоры в Венесуэле сильно уменьшилась. Одни ассимилировались, другие уехали из страны, не приняв курса на строительство «социализма XXI века», который проводит правительство Уго Чавеса.

Но есть эмигранты, которые не собираются покидать свою новую родину и не хотят забывать свои корни. Один из них – Георгий Анатольевич Ган. Доктор Жорж, как называют его в Каракасе, – ученик Святослава Фёдорова, один из лучших офтальмологов страны.

– Доктор Жорж, расскажите о себе.

– Я – Георгий Анатольевич Ган, врач-офтальмолог. Родился в Каракасе. Учился здесь, в Венесуэле...

– Как ваша семья оказалась в Венесуэле?

– Родители приехали сюда после войны из Бреста. Профессии не имели – когда началась война, они только окончили гимназию. Папа должен был поступать в технический институт, но помешала война.

– Когда началась массовая иммиграция в эту страну?

– После войны правительство Венесуэлы стало принимать иммигрантов из Европы. Было очень много испанцев, португальцев, итальянцев – большинство из них эмигрировали по экономическим причинам, а из Испании также из-за проблем с Франко. Среди испанских иммигрантов было много интеллектуалов: врачей, исследователей… Эта волна эмиграции переменила жизнь Венесуэлы, потому что приехали люди, которые имели другие способности, другие взгляды, хорошую семейную жизнь, умели работать. Они подняли страну. Сейчас в Венесуэле очень большая этническая смесь. Но здесь никогда не было расовых проблем и шовинизма. Страна была всегда очень гостеприимна, всех принимали как своих.

– Что русская эмиграция дала этой стране?

– Почти все русские, что приехали сюда, и особенно их дети, например, как я, – почти все получили высшее университетское образование. Очень многие русские стали инженерами, зубными врачами… Я, например, офтальмолог. У меня есть друзья хирурги, урологи, травматологи… Русские инженеры участвовали в строительстве высотных зданий, как, например, мой отец. Вы видели здание на горе – отель «Гумбольдт»? Это был в свое время символ Каракаса. Мой отец участвовал в строительстве этой гостиницы.

– Почему же теперь русские стали уезжать из Венесуэлы?

– С самого начала были русские, которые приехали сюда, потому что их не приняли в других странах. Они пробыли здесь несколько лет и потом эмигрировали в США или Канаду. Но самое главное, русским не нравятся политические перемены, которые произошли за последние десять лет. Так что многие продали все свое имущество и решили уехать. Даже бывает так, что приехали когда-то сюда, например, русские из Аргентины – и теперь уехали обратно в Аргентину. Многие уехали в Америку, в Испанию…

– То есть новый политический курс способствует оттоку русской эмиграции?

– Да. Наш президент хочет построить коммунизм, провести в жизнь идеи 1960-х годов. Русским это не очень нравится.

– Но сейчас в Венесуэлу снова приезжают из России. Есть ли какая-то связь между старой эмиграцией и приезжающими в последние годы?

– Центр объединения, ядро русской эмиграции здесь – это Церковь. Те, кто приходят в храм, – держатся вместе.  Было два русских клуба – потом они исчезли. А то, что шестьдесят лет уже держится, – это Церковь. Из новых, которые приезжают, некоторые тоже вливаются в общину. Сейчас здесь много филиалов предприятий из России: «Газпром», «ЛУКОЙЛ», еще какие-то. И некоторые из их сотрудников тоже приходят в церковь. Раньше у нас не было никакого контакта с посольством. А теперь у нас очень хороший контакт. Многие из моих пациентов – сотрудники посольства.

– Мы ездили на кладбище – там сплошная разруха. И на русских участках тоже. Почему люди не ухаживают за могилами? Чего боятся?

– Это не только там, где русский участок, а все кладбище – оно совсем запущено. Наверное, вы обратили внимание – там горы мусора и грязной земли. Даже трудно проехать. И все кладбище запущено, потому что состояние кладбище зависит от мэра Каракаса, а он абсолютно не беспокоится о благосостоянии города и меньше всего о кладбище. Много случаев бандитизма на кладбище. Так что, если ехать туда, нужно собираться группой, а это не всегда получается. Обычно мы едем туда на Радоницу – довольно много людей тогда собирается. А так, как раньше мы ездили, по крайней мере, два раза в месяц, каждый на свою могилу – то сейчас это очень трудно. Действительно опасно.

– Старое поколение постепенно уходит. Новое – либо уезжает, либо ассимилируется. Есть ли будущее у русской общины в Венесуэле?

– Дело в том, что на этот вопрос можно смотреть с разных точек зрения. Те, что отошли от Церкви, – ассимилировались, а те, кто держится у Церкви, – те не ассимилируются. Даже если у них смешанные браки, потому что «смешанный брак» – не этническое, а религиозное понятие. Например, моя жена – венесуэлка, но она перешла в Православие. Она считает, что самое хорошее, что она сделала в жизни, – это приняла Православие. У моего двоюродного брата жена тоже не русская – у нее родители испанцы. Но она тоже перешла в Православие. И все наши дети считают, что они русские. Конечно, они венесуэльцы, но они – русские венесуэльцы. И мы в семьях придерживаемся русских традиций, русских обычаев, отмечаем православные праздники. Так что, я думаю, главное дело в этом. Например, у нас в храме есть православные дети, которые не говорят по-русски. Но у нас есть переводы молитв и богослужебных текстов на испанский язык – многие из них сделаны в Аргентине или в Мексике. И ты можешь с ними говорить не по-русски, а по-испански, но они будут думать так же, как ты.

– Так на каком языке служат в храме?

– Все зависит от того, кто приходит на богослужение. Если все понимают по-русски, то священник служит по-церковнославянски. Но если он видит, что стоят люди, которые не говорят по-русски, то он часть службы проводит по-испански.

– А в семье вы каким языком пользуетесь?

– Частично русским, частично испанским. Потому что жена по-русски не говорит, но понимает довольно хорошо.

– Сколько у вас детей? Чем они занимаются?

– У меня их двое. Сын Саша уже врач. А дочка Наталья учится в университете.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

Comments for this post were disabled by the author